Баратынский и старшие модернисты: попытка обобщения: страница 3 из 6

Опубликовано: 
10 марта 2012

Старавшиеся во что бы то ни стало выделиться из ряда современных им стихотворцев, а потому весьма озабоченные подведением итогов, а также составлением всевозможных иерархических списков, старшие символисты и Баратынского постоянно соотносили с другими поэтами и прозаиками его и более позднего времени. Так, в программной для раннего русского модернизма небольшой книге Мережковского «О причинах упадка и о новых течениях современной русской литературы» (1893) Баратынский (в сочувственном сопоставлении с Николаем Минским) [1] определяется как «самый благородный и возвышенный из русских лириков-философов» [2]. В его же статье «Пушкин» констатировалось: «Уже Баратынский, сверстник Пушкина, высказывал сомнения в благах культуры и знания <…> <С>омнения в благах западной культуры – неясный шепот Сибиллы у Баратынского – Лев Толстой превратил в громовый воинственный клич» [3]. Зинаида Гиппиус признавалась в «Литературном дневнике», что ее от современных поэтов «влечет» «к Баратынскому, к Тютчеву, к Лермонтову, – к железно-твердому “Я” Баратынского прежде всего» [4]. Дмитрий Фридберг опубликовал в символистском альманахе «Северные цветы» за 1901 год стихотворение «Тютчев и Баратынский». В статьях Бальмонта, вошедших в его книгу «Горные вершины» (1904) автор «Сумерек» не попал в список из «трех наиболее крупных поэтов России», образованный именами «Жуковского, Пушкина и Лермонтова» [5], но удостоился отдельной лестной характеристики как «поэт рефлексий и северной природы, стоящий ближе всех из поэтов Пушкинской эпохи к современности, нервным, но созерцательным поэтам» [6], а также певец «душевного раздвоения» и художник «философских мгновений» [7]. Владимир Гиппиус в книге «Пушкин и христианство» (1915) сравнил мироощущение двух поэтов и отметил, что в отличие от пушкинского сознания, «в откровенно-трагическом сознании Баратынского, подобном античному фатализму, – страстность была страданьем навеки неподвижным, неразрешимым» [8]. А Аким Волынский в уже упоминавшемся альманахе «Северные цветы» (1901) тоже сопоставил Баратынского с Пушкиным, но уже со знаком плюс: «В противоположность Пушкину, он смотрит уже не на поверхность предметов, не на плоть их, а прямо в глубину их, в суть их, в их скрытые противоречия, замаскированные плотью. Он видит скрещивающиеся пути веселья и горя, святости и порока, и относится к явлениям жизни не как моралист, а как настоящий психолог» [9].

Напряженно подбирал место для Баратынского в пантеоне своих любимых поэтов «Золотого века» Брюсов. В письме к Перцову, отправленном в начале марта 1895 года, рассуждая о поколении поэтов, дебютировавших в 1890-е гг., он выражается еще очень резко и отчасти в духе господствовавших тогда представлений о Баратынском: «Повторяю, у нас нет центрального поэта, который оживил бы всех остальных – у нас Баратынский, Дельвиг и др<угие> без Пушкина – сироты, забытые в лодке на океане» [10]. Сходно Брюсов 18 ноября 1896 года отзывается о Баратынском в письме к Евгении Павловской: «Я люблю Верлена, неужели ж во имя его заб<ыть> Тютчева [Фета], По, Эверса или [даже] хотя бы Фета, Баратынского, Веневитинова?» [11] В дневниковой брюсовской записи от 16 сентября 1898 года эта резкость уже значительно смягчена: «Был еще раз у [П. И.] Бартенева. Беседовали оживленно о трех Великих, пребывающих – о Пушкине, Тютчеве, Баратынском. Но Пушкин из них бóльший» [12]. Еще раньше, в феврале 1897 года, Брюсов в разговоре с И. Н. Розановым варьирует список «трех Великих» так: «<В> России было три великих поэта: Пушкин, Баратынский и Тютчев. Из них всех выше Тютчев» [13]. По-видимому, Брюсов стал первым, кто объединил Баратынского и Федора Тютчева в пáру – в недалеком будущем это станет общим местом русского модернизма. В набросках к прозе 1890-х гг. Брюсов перечисляет имена «Пушкина, Баратынского, Дельвига, Крылова» [14]. В предисловии к книге стихов «Tertia vigilia» (1900) Брюсов расширяет этот список еще на три имени и отказывается от возвышения Пушкина (и Тютчева) над остальными поэтами: «Я равно люблю и верные отражения зримой природы у Пушкина или Майкова, и порывания выразить сверхчувственное у Тютчева или Фета, и мыслительные раздумья Баратынского, и страстные речи гражданского поэта, скажем, Некрасова» [15]. Тогда же Брюсов пишет Михаилу Самыгину в связи со своими публикациями в «Русском архиве»: «Утешение в том, что узнал я, как никогда прежде, Пушкина, Б<аратынского>, Тютчева, Некрасова» [16]. В письме к Бальмонту (февраль 1897 г.) Брюсов добавляет к списку поэтов XIX в. себя и своего адресата: «О, Константин Дмитриевич! Настанет день, когда <…> придут неведомые и незнаемые, начнут кроить из наших творений глупые статьи, “разбирать” и “изучать” нас, как варварски разбирают и изучают Тютчева, Фета, Пушкина, Баратынского» [17]. Отметим, что в конце жизни интерес Брюсова к Б., по-видимому, несколько угасает. Во всяком случае, эпиграфов из его произведений нет в итоговой книге стихов Брюсова «Меа. Собрание стихов 1922 – 1924», хотя эпиграфы из других поэтов «золотого века», задающих темы для стихотворений, которым они предпосланы, в «Меа» встречаются во множестве.

 


[1] В стихах и статьях Минского выявить отсылок к Баратынскому нам не удалось.

[2] Мережковский Д. О причинах упадка и о новых течениях современной русской литературы. С. 91.

[3] Мережковский Д. Вечные спутники. М., 1911. С. 302. Подразумевается стихотворение Баратынского «Последний поэт».

[4] Крайний Антон <Гиппиус З.> Литературный дневник (1899 – 1907). СПб., 1908. С. 387.

[5] Бальмонт К. Горные вершины. Сборник статей. Кн. I, М., 1904. С. 61.

[6]Там же, с.73 – 74. См. возражения Брюсова на это суждение Бальмонта: Литературное наследство. Т. 98. Валерий Брюсов и его корреспонденты. Кн. 1. С. 96.

[7] Бальмонт К. Горные вершины. Сборник статей. Кн. I. С. 101.

[8] Гиппиус Вл. Пушкин и христианство. Пг., 1915. С. 18.

[9] Волынский А. Современная русская поэзия // Северные цветы на 1901 год, собранные издательством «Скорпион. М., 1901. С. 229.

[10]Литературное наследство. Т. 98. Валерий Брюсов и его корреспонденты. Кн. 1. С. 650. Цитируем черновик. В окончательный текст письма эта фраза не вошла. С. И. Гиндин соотнес ее со следующим фрагментом из первого послания «К Коринфянам»: «А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше» (Там же. С. 790).

[11] Там же, с. 713.

[12] Брюсов В. Дневники. 1891 – 1910. М., 1927. С. 49.

[13]Литературное наследство. Т. 85. Валерий Брюсов. М., 1976. С. 763.

[14] Там же. С. 84.

[15] Брюсов В. Tertia vigilia. Книга новых стихов. М., 1900. С. <3>.

[16]Литературное наследство. Т. 98. Валерий Брюсов и его корреспонденты. С. 402.

[17]Там же. С. 89.   

Страницы