Два образа пустоты. Георгий Иванов, Иосиф Бродский : страница 2 из 6

Опубликовано: 
8 января 2010

Бесспорно, статус этот был усилен в эмиграции, но именно здесь и таится парадокс – в эмиграции Бродский ну никак не подходил на роль первопроходца – после Бунина и Мережковского, Ходасевича и Иванова; собственно, и после, и на фоне русской литературы в изгнании более не могло идти речи о первородстве на употребление слова «душа». Да и пограничная ситуация переставала быть привилегией поэтики будущего лауреата. Что же оставалось?

Самое удивительное, оставалось то, от чего в России Бродский категорически открещивался – свидетельствовать о советской действительности на языке своего времени. Именно в эмиграции и в сопоставлении с русской зарубежной литературой особо проявились черты советского мировоззрения, как в области идеологии, так и в смысле поэтических приемов и методов.

Произошла двойная рокировка: оттуда Бродский казался своим, отсюда – чужим, после отъезда там он стал чужим – здесь своим.

Особенно ясно эта двуликость поэтики Бродского видна в сопоставлении с поэзией Георгия Иванова, поэтическая судьба которого изменялась еще более радикально – от акмеистической эстетики, но без акмеистического логоса, в России – к экзистенциональному отчаянию и отказу от эстетизма, к выходу за пределы любых школ, к последнему обнаженному смыслу слова – в изгнании.

И тот, и другой – поэты и эмигранты, но один всегда (а особенно за пределами Отечества) – о России, другой и в России – о другом мире.

Бродский – мастер риторических фигур, плетущий барочные узоры, Иванов – отказ от риторики, максимальная концентрация внутри формы и между фигурами речи, один ориентирован на Запад ‑ в жажде занести в каталог окружающую действительность, дать каждому феномену бытия свое имя, другой – на Восток, на емкую краткость и белый лист бумаги, на несказанное и несказанное.

Иванов и Бродский – антиподы не только формы и стиля, но и духа и страха.

Ужас одного понятен, он часть нашего агнозиса, ужас другого необходим, чтобы через апофатику назвать неназываемое.

Ужас перед небытием [1]  и ужас перед уничтоженным бытием [2] не равны друг другу. И хотя защитой от ужаса и там, и там становится ирония: «хорошо, что нет царя» – «там, как в аду, но более хреново», – у Иванова ирония возникает как невозможность не быть серьезным в мире уничтоженных ценностей, у Бродского ирония вполне в духе романтиков – всего лишь фигура умолчания, маска, скрывающее истинное лицо говорящего.

И тот, и тот – сплошные цитаты, игры смыслом, аллюзии и реминисценции, но опять же у Иванова – это осколки былой роскоши, это отсылы к уже невозвращаемому раю, у Бродского же это культурные коды, игра ума, разминка поэтических мышц.

Отношение к пустоте у Иванова есть путь от полноты: время, страна, народ, язык, сам автор, -- в пустоту, на дно, которое и знаменует конец падения, рукотворный ад (распад атома), у Бродского – путь обратный, от пустоты – к полноте, вернее, к поиску полноты, увы, редуцированной в культуру и бескультурие. От полноты к пустоте и от пустоты к попытке полноты.

 


[1] «Смерть – это тоже эквивалент пустоты, пространства, из которого ушли, и именно она – смысловой центр всего цикла. Пожалуй, ни один из русских поэтов, кроме гениального, но полузабытого Семена Боброва, не был столь поглощен мыслями о небытии – Смерти» (выделено мною – А. З.).

«Белое пятно» пустоты вызывает в поэтическом мире Бродского два противонаправленных образа: опустошаемого пространства и заполняемой страницы. Лотман М. Ю., Лотман Ю. М. Между вещью и пустотой (Из наблюдений над поэтикой сборника Иосифа Бродского “Урания”) // Лотман Ю. М. О поэтах и поэзии. С.-Пб.: Искусство, 1996. http://philologos.narod.ru/lotman/apt/35.htm#68

[2] «Тишина и ночь. Полная тишина, абсолютная ночь. Мысль, что все навсегда кончается, переполняет человека тихим торжеством. Он предчувствует, он наверняка знает, что это не так. Но пока длится эта секунда он не хочет противиться ей. Уже не принадлежа жизни еще не подхваченный пустотой – он позволяет себя баюкать, как музыке или морскому прибою, смутной певучей лжи.

Уже не принадлежа жизни, еще не подхваченный пустотой... На самой грани. Он раскачивается на паутинке. Вся тяжесть мира висит на нем, но он знает – пока длится эта секунда, паутинка не оборвется, выдержит все. Он смотрит в одну точку, бесконечно малую точку, но пока эта секунда длится, вся суть жизни сосредоточена там. Точка, атом, миллионы вольт, пролетающие сквозь него и вдребезги, вдребезги плавящие ядро одиночества» // Георгий Иванов. «Распад атома». http://noskoff.lib.ru/aivan010.html – в цитируемом фрагменте отчетливо видно, что удерживает героя от падения в пустоту – секунда, в течение которой он вспоминает утерянное, мгновение, длящееся вечно именно потому, что оно может кончиться только вместе с жизнью, с бытием, но не со смертью конкретного человека, страны, культуры.

Страницы