Два образа пустоты. Георгий Иванов, Иосиф Бродский : страница 3 из 6

Опубликовано: 
8 января 2010

Важно, что возведший в онтологический статус форму, поклонившийся языческому идолу эстетики Набоков, ‑ не принял ни одного, ни другого.

Оба отрицают самоценность эстетики и оба эстеты. Но для Иванова отрицание эстетики есть акт экзистенциального опыта отчаяния, у Бродского же это следствие метафизического опыта страха. Один пытается вырваться из объятий языка, другой в них стремится, но язык они понимают по-разному. Иванову язык мешает, как мешает верить в Христа боль Гулага и Аушвица. Другой припадает к бесконечности языка, чтобы спрятаться в ней от знания о случившемся.

Оба – петербуржцы, но…

Знают ли Россию, чувствуют ли? Бродский знает так же, как любой советский интеллигент – через русскую классику и кино, по большому счету Россия для него закрыта и ее тысячелетняя культура – фигура умолчания или объект для насмешек. Бродский – певец империи, все, что раньше Петра – мертво для него. Ни жития святых, ни духовная, ни светская литература, ни Аввакум, ни Нестор, ни все в послепетровский период, продолжающее прошлое – для него не существует. Античность ближе Бродскому, чем Русь времен Владимира и Ярослава, Ивана Калиты и Алексея Михайловича. Народный дух, песня, фольклор, карнавальная культура – лубок («се вид отечества…»), православие – топоры и бороды, а не глубочайшая духовная культура от отцов Церкви до русского религиозного возрождения ХХ века («входит некто православный» – вот парадигма русской веры); и если у Иванова лубок превращается в трагедию богооставленности, то у Бродского трагедия пустоты превращается в лубок.

Но Бродский здесь (чего он и хотел, и добивался) глядится романтическим Поэтом, борцом с неизбежной смертью, античным героем, вышедшим противу Рока. Так ли это на самом деле?

Бродский – гениальный советский поэт, лучшее выражение именно 70-и лет большевизма. Он вырос из советской почвы и выразил ее со всем отчаянием и восторгом того, кто выгнан из квартиры на мороз чужбины. Но поэзия, питающаяся одним лишь отчаянием и пустотой – не выходит за рамки эпитафии. Лучше бы реквием, и тогда – трагизм Блока, причитания Ахматовой, ворожба Мандельштама. Именно нечувствование истории своего Отечества не позволяют Бродскому понять ни Пушкина, ни Тютчева – а ведь последний, один из учителей Иванова («Мы все Леонтьева и Тютчева // Сумбурные ученики»). Интересно, что один из «поэтических учителей» Бродского – Оден, написал эссе о Леонтьеве (W. H. Auden, Forewords& Afterwords, Firstvintagebooksedition, 1974, стр. 274-283), в котором восхищается эстетическим умом русского философа и ужасается его христианской этикой.

Иванов, вроде бы, тоже возрос на поздней каменистом поле Петербурга, вроде бы, тоже далек от почвы, но вот в рецензии на «Стихи о России» Александра Блока он пишет: «Это стихи символиста. Но какой реалист… не примет их? Какой акмеист не скажет, что они прекрасны? В «Стихах о России» нет ни одного «былинного» образа, никаких молодечеств и «гой еси». Но в них – Россия былин и татарского владычества, Россия Лермонтова и Некрасова, волжских скитов и 1905 года». Вот границы России – от Киевской Руси (былины) и до 1905 г. [1]

Империя Иванова – русская, возраставшая органически из корня – Киевской Руси, и принимавшая все, в том числе и греко-византийское прошлое, империя Бродского – европейско-петровская, та, которую принесли на своих сапогах дети рационализма и барокко, от Полоцкого и Прокоповича до их потомков в Серебряном веке. И поэтому Бродского в империи радует ее сила, Иванова убивает – ее бессилие.

Будто два поэта движутся с равной скорости к одной черте, но с разных сторон. И черта эта – неназываемые Нечто и Некто, то, что превыше всего, но недостижимо и непознаваемо, некая Божественная полнота, и ее же отсутствие, лишь, к чему следует стремиться, что следует воспевать и проклинать, и чему необходимо молиться.

Ничто, пустота, провал в небытие.

Кстати, никто в русской поэзии так часто не употреблял слово «пустота», как Бродский. Бродский – да Георгий Иванов. Но «Пустота» Иванова – не субстанция, скорее, это крайняя степень опустошенности.

 


[1] Георгий Иванов. С. с. в 3-х тт. Т. 3. «Стихи о России» Александра Блока». Стр.457.

Страницы