Два образа пустоты. Георгий Иванов, Иосиф Бродский : страница 4 из 6

Опубликовано: 
8 января 2010

В стихотворении «Памяти провалы и пустоты» речь ведется о нарушении работы памяти, о том, что память отказывается припоминать или не может припомнить, но в самой памяти остается все же след, тот, который не дает пустоте стать абсолютной.

«На краю мировой пустоты», – опять мы видим, что пустота есть то, что с одной стороны границы само является границей, но есть и другая сторона – та, что по ту сторону смерти, и пусть жизнь неназываема или оплакивается, но именно память о ней не дает признать пустоту главным законом бытия.

Особенно явен этот принцип ограничения пустоты и небытия в рамках, за которым бытийствует жизнь, лишение пустоты статуса окончательности проявлено в следующем стихотворении: «На грани таянья и льда / Зеленоватая звезда. // На грани музыки и сна / Полу-зима, полу-весна, // К невесте тянется жених / И звезды падают на них, // Летят сквозь снежную фату, / В сияющую пустоту. // Ты – это я. Я – это ты. / Слова нежны. Сердца пусты. // Я – это ты. Ты – это я / На хрупком льду небытия».

Конечно, здесь и тютчевское «все во мне и я во всем», и весь контекст тютчевского ощущения хаоса и космоса, и толстовское восхищение и ужас Мережковского, но все же за игрой подтекстов здесь чисто ивановская пограничность, резко иная, чем у Бродского, поскольку она в пределах жизни и на почве бытия; у Бродского же главное происходит по ту сторону бытия [1], в мире смерти, которая и диктует действия пока еще остающимся жить.

В стихотворении «Я тебя не вспоминаю» мы вновь видим, как на границе стихий вырастает пустота: «Край земли. Полоска дыма //…Край земли. За синим краем //…Но люблю тебя, как прежде, <…> В пустоте, в тумане дней».

Конечно, и такая пустота страшна, возможно, она даже страшнее догадок о ее возможной тотальности после жизни, но она – дело рук человека, а не воление Бога: «Лунатик в пустоту глядит, / Сиянье им руководит, / Чернеет гибель снизу. / И даже угадать нельзя, / Куда он движется, скользя, / По лунному карнизу. // Расстреливают палачи / Невинных в мировой ночи – / Не обращай вниманья! / Гляди в холодное ничто, / В сияньи постигая то, / Что выше пониманья».

Пустота – следствие содеянного палачами, и лучше спрятать свой взгляд, чтобы не окаменеть, не превратиться в соляной столп, но все равно за спиной остается то, что заполняет пустоту уродством и бессмыслицей жизни.

Пустота – то, «что выше пониманья», а не то, чего нет, что не требует понимания в силу своего отсутствия.

Но если у Иванова пустота – это мир, в котором «Бог умер», а вслед за ним и Россия, и человек, но все же это мир, в котором Бог был – и отсюда вся глубина отчаяния, своею силой преображающая небытие в надежду и свет [2], то у Бродского ровно обратное – пустота – это не дно мирозданья, но высшая планка. Это то место, в которое уходит душа, и если у Иванова ее встречают убитые ангелы, то у Бродского слепой лик Языка.

 


[1] В «Похоронах Бобо» догадки расшифровываются: «Наверно после смерти – пустота. / И вероятнее, и хуже Ада». В этом стихотворении данная догадка еще пока не ужасает до конца, в ней даже есть нечто величественное. Ты всем была. Но потому что ты / Теперь мертва, Бобо моя, ты стала / Ничем – точнее сгустком пустоты. / Что тоже, как подумаешь немало. Об ожидающей после смерти пустоте можно даже порой говорить без страха: «Ты боишься смерти?» – «Нет, это та же тьма; / но, привыкнув к ней, не различишь в ней стула» (Темза в Челси). И все же истинное отношение к ней не такое спокойное. В одном из самых мрачных произведений Бродского, в диптихе «Песня невинности, она же – опыта» эта высказанная в «Похоронах Бобо» догадка перерастает в настоящий вопль ужаса: «Мы боимся, смерти последней казни. / Нам знаком при жизни предмет боязни: / Пустота вероятней и хуже ада. / Мы не знаем, кому нам сказать «не надо». Вот здесь поэт, пожалуй, адекватен себе» // Фрумкин К. Пространство-время-смерть: Метафизика Иосифа Бродского. http://www.countries.ru/library/twenty/brodsky/frumkin.htm

[2] «По чужому городу идет потерянный человек. Пустота, как морской прилив, понемногу захлестывает его. Он не противится ей. Уходя, он бормочет про себя – Пушкинская Россия, зачем ты нас обманула? Пушкинская Россия, зачем ты нас предала?» // Георгий Иванов. Распад атома http://noskoff.lib.ru/aivan010.html. И действительно, можно ли назвать пустотой место, названное «пушкинской Россией». Здесь, конечно, речь не об отсутствии, но о присутствии, говоря словами Хайдеггера, сокрытого.

Страницы