Два образа пустоты. Георгий Иванов, Иосиф Бродский : страница 6 из 6

Опубликовано: 
8 января 2010

ВМЕСТО КОММЕНТАРИЯ 

Письмо I.

Л. «Дорогой Саша! прочитал. <…> в чем-то (что Иванов круче Бродского и что вера, даже на грани разочарования, лучше атеизма) согласен. Но что Бродский не знал России... Видишь ли (<…> ты пишешь откровенно и подвигаешь на такую же откровенность), его год ссылки дал ему в плане познания простой народной жизни много больше, чем нам с тобой наш маргинальный опыт. А эти экскурсы в историю и глубина цепочек (один “вспоминает” Петра, другой – Аввакума) – это ведь чисто культурные дела. Понятно, что у Бродского, Тарковского, Бунина (список можно длить) подлинная историческая память легко разрывает межгосударственные и языковые границы и уходит – в Рим, в Грецию, в революционную Францию, в Иудею. Видишь ли, в противопоставлении Бродский – Иванов я целиком на стороне Иванова, но иначе (расшифровывать это “иначе” – объем страниц 10), а в противопоставлении Бродский – ты я практически полностью на стороне Бродского. У тебя получилась статья для “Нашего современника”, и если бы я не знал, что пишешь ты, я бы мог предположить вывод насчет того, что еврей не в состоянии продолжать истинно русскую поэтическую традицию».

А. З. Дорогой Л., думаю, что твой аргумент насчет «Нашего современника» был бы достаточным, чтобы не отвечать, не знай я тебя столько же лет, сколько и ты меня. Посуди сам – апелляция к любым внелитературным источникам (то, в чем ты ниже обвиняешь меня), причем с заранее известными ответами, например: «Наш современник» – плохо, «Московский комсомолец» – хорошо, лишает разговор всякой содержательности. Думаю, что отвечать тебе с помощью такого же «аргумента» (надеюсь, что твоя статья не предназначена для каких-либо изданий правозащитного толка и т.п.) – просто неуважительно.

Поэтому перейду к содержательной части.

1. Л. «Все же вклад поэта в поэзию определяется глубиной и специфичностью таланта, чуткостью к вдохновению и личным экзистенциальным опытом, практически независимым от политической системы и степени вовлеченности поэта в политику и историю. (Извини за лекционный привкус, но я вынужден вытащить готовый постулат для демонстрации)».

А. З. Я не могу судить о «вкладе в поэзию» – поскольку не очень понимаю единицу измерения такого вклада, но предполагаю, что речь идет о некой значимости, которая определяется как раз отвергаемой тобой культурно-исторической средой. Не могу согласиться с твоим утверждением о независимости экзистенционального опыта погруженного в свою экзистенцию Я от окружающего это Я мира. Личность человека невозможно вычленить из среды, почвы, языка, бытия, и оперировать с неким среднестатистическим гомункулом, говорящим на эсперанто прописные истины. «Глубина и специфичность таланта» – сумма множества слагаемых, экзистенциальный опыт – лишь одно из них.

2. Л. «А эти экскурсы в историю и глубина цепочек (один “вспоминает” Петра, другой – Аввакума) – это ведь чисто культурные дела».

А. З. Для многих эти «чисто культурные дела» становились важнейшим в определении жизненного пути. Чаадаевский спор с Пушкиным и Хомяковым, каторга Достоевского, Толстой и церковь – это разве второстепенные «дела»? Как раз нечувствие глубинной связи истории отечества и личной судьбы – один из признаков советского мышления, внеисторичного по своей сути. Именно советская эпоха упразднила историю раньше Фукуямы.

3. Л. «Декларируемая тобой обязательная кровно-корневая связь, если понимать ее так филологически, как ты (через систему упоминаний и ссылок), – не христианская по сути, а как раз западно-профессорская. Вы, голубчик, сперва защитите степень по истории, культурологии и т.п., потом введите это в стихи, а потом уже издавайте их в нашей межуниверситетской системе. А если понимать эту связь на уровне ощущений, то одно бродское “В деревне Бог живет не по углам...” здорово меняет твою систему. Но дело не в этом».

А. З. Дорогой Л., в отличие от тебя я не употребляю слово «филологически» в отрицательном смысле, а слово экзистенциальный – в положительном – речь вновь о неких ярлыках, которые ты почему-то считаешь общеупотребительными и общепризнанными. Более того, само противопоставление «филологический-христианский» некорректно, поскольку первое касается методологического выбора, второе – онтологического.

Как филолог может быть атеистом, так и христианин не всегда филолог. Что касается степеней – то мой личный экзистенциальный опыт отказа от кандидатской и докторской степеней как раз свидетельствует, что я не считаю эти высокие успехи человеческого интеллекта хоть как-то связанными с творческими усилиями сочинителя. Говоря о чувстве истории языка – я говорю о фундаментальных бытийных категориях самоидентификации личности (не только поэта). О том, как личность  определяет свое место (а значит и место своей деятельности) в бытии.

Стихотворение «В деревне Бог живет не по углам» – с моей точки зрения, неудачное, я бы даже сказал – бездарное, сущностно пустое. И дело не в поэтической слабости, а во вкусовом провале. Человек, определяющий место жительства Бога – просто говорит на языке паспортного стола. Поэт, думается мне, это помимо прочего – природный орган по улавливанию сакральных смыслов. И к тайне мира испытывает глубочайшее почтение. Поэзия дышит и питается тайной – она из нее возникла и остается одним из ее последних убежищ и свидетельств о том, что мир устроен чуть сложнее, чем институт прописки.

4. Л. «Кирсанов – советский поэт. Я беру именно его, а не Мандельштама, Пастернака, Ахматову и т. п., чтобы избежать осложнений. Кирсанов – лох в глубокой истории (откуда?), вульгарный атеист. Но когда его припирает в больнице, он пишет целую тетрадь гениальных стихотворений, органично входящих в русскую поэзию и меняющих ее состав. Багрицкий, Светлов, Заболоцкий, Окуджава... <…> допустим, нам с тобой посчастливилось дожить до тех времен, когда наши начальники перестали жонглировать коммунистическим дерьмом и начали спекулировать нефтью. Что ж, это автоматически сделало нас свободными людьми? Сомневаюсь. Также сомневаюсь и в том, что люди прежних поколений не обретали свободу внутри несвободы. И уж что Бродский был свободен и выражал не совок, а гордость и предубеждение (пардон, для кр<асного>. словца, скорее – одиночество), это я уверен».

А. З. Дорогой Л., говоря о Бродском, я ни в коем случае не оперировал понятием личной свободы. Естественно, можно быть свободным (внутренней, «тайной» свободой) в самые тиранические времена и, наоборот, оставаться рабом при внешних признаках свободы. Более того, личная свобода – понятие динамическое, и, скажем, обвинять в несвободе Ахматову из-за ее посвящения Сталину – нельзя по понятным причинам.

«Советскость» не является синонимом несвободы, хотя связана с ней. Скажем так, несвобода – один из симптомов советскости. Но я вел речь о другом. Ты говоришь, что Кирсанова сделала поэтом личная причастность опыту смерти (опыту болезни / больницы). Но ровно так же других людей, переживших данный опыт, переживания смерти поэтами не сделало. Где прямая связь между экзистенциальным опытом и поэзией? Через опыт существования проходит любой человек, попав в «пограничную ситуацию». И отнюдь не автоматически переживание такой ситуации приводит к поэтическому преображению. Более того, часто не сам экзистенциальный опыт, но именно его отсутствие заставляет творца утончать / усиливать свою способность со-переживания. Толстому не обязательно было становиться женщиной, чтобы описать роды Карениной. В то же время личный опыт часто не усиливает, а ослабляет творческие силы (например, Рембо или Есенин).

Твою гипотезу (кажущуюся тебе аксиомой) о прямой пропорциональности экзистенциального опыта таланту следует доказывать, а не предлагать в качестве уже доказанной.

5. Л. «Даже в частностях у тебя погрешности. Набоков, как известно, умер в Швейцарии в 1977 году в 78 лет, уже очень самодостаточный и довольно равнодушный к тому, что называется “современной литературой”. Бродский в это время только-только пишет “Пятую годовщину”. Если Набоков и ляпнул где-то что-то о Бродском, вряд ли это, как говорят, серьезно фундированно. Насчет Иванова же мне, по крайней мере, известно. Конфликт между Ивановым и Набоковым носил не эстетический, а глубоко личный характер, а после смерти Иванова Набоков пересмотрел отношение к нему. Получается, что ты привлек на секундочку Набокова – на зыбких основаниях и с непонятной целью».

А. З. Не очень понял, где ты усмотрел погрешности? Конечно же, я привлек Набокова отнюдь не случайно. Его «самодостаточность и равнодушие» сильно преувеличены тобой. Стоит только вспомнить, о чем говорят и его последние стихи, и интерес к  происходящему в Советском Союзе до самого конца жизни (об этом свидетельствует в своих воспоминаниях, например, Ахмадулина, посетившая В. В. в Монтрё), и то, как он, уже пожилым и маститым писателем, живя в той самой Швейцарии, о которой вспоминаешь и ты, ждал в гостинице, словно мальчишка возлюбленную, Солженицына. А тот так и не появился – и самодовольный Набоков был более чем огорчен. А ведь Солженицын для Набокова, вроде бы, тот же самый представитель совка, что и Бродский. Но Солженицына «фундированный» и аполитичный Набоков выдвигает на Нобелевскую премию, а Бродского называет разрушителем русского языка.

Кстати, сам отзыв о Бродском относится к 1969 году, в нем Набоков отмечает «отсутствие словесной дисциплины» у Бродского. Так что этот отзыв вполне осознан и неслучаен. И привлек я его совершенно осознанно – чтобы показать, что деструкция Бродского коснулась не только метафизики, но и языка.

Что касается взаимоотношений Иванова и Набокова – то и тут я с тобой совершенно не согласен. Да, личный мотив был и у того, и у другого – но первично все-таки эстетическое противостояние (и метафизическое). Не буду отвлекаться от главной темы, просто зафиксирую расхождение в интерпретации той вражды.

6. Л. «Кстати, упрек в незнании народной жизни, православной отечественной традиции, святоотечества и пр. как раз преследовал твоего “столпа” Тютчева, дипломата, “немца”, лютеранина, рационалиста, лишенного прямого религиозного опыта. Вспомни приторный “край долготерпенья” и недоуменный ответ А. К .Толстого (ну а что мы терпеливы – этим нечего гордиться)».

А. З. Мне хорошо известен тот спор вокруг «Этих бедных селений». К отрицательному мнению Толстого можно добавить еще отзывы Майкова и Фета. Но, с другой стороны, «приторное» в твоей терминологии стихотворение понравилось столь разным людям, как Н. Чернышевский, Т. Шевченко, И. Тургенев, Ф. Достоевский. И. Аксаков, Л. Н. Толстой, В. Соловьев, Вяч. Иванов. Более того, все они, стоя на разных позициях в отношении и к народности, и к православию, увидели в стихотворении Тютчева именно народный православный дух и глубокое религиозное чувство.

По многим свидетельствам (хотя бы жизнеописания Аксакова, который, как один из убежденных славянофилов, вряд ли бы простил Тютчеву то, что ты ему сгоряча приписываешь). Тютчев был глубоко верующим человеком. Естественно, православным. Более того, прямой религиозный опыт у Тютчева не отрицает даже такой его критик, как Мережковский. Достаточно просто перечитать «денисьевский» цикл, чтобы убедиться именно в религиозном опыте Тютчева. Не очень понятен мне и твой упрек в рационализме, поскольку пафос антиевропейских статей Тютчева как раз и заключается в том, что он отдает предпочтение христианской России, а не рационалистической Европе. Впрочем, не буду снова отходить в сторону от главного вопроса.

7. Л. «В общем, судить о поэте по его экзистенциальному отношению к пустоте, по-моему, можно, и если бы сделать это корректно и непредвзято, было бы очень интересно. А судить о поэте по временным (или пространственным) границам его Отечества – извини, некорректно и пошловато. У Окуджавы Отечество – арбатские дворы (что и во времени его здорово усекает), а поэт, по-моему, гениальный. Эти имперские идеи... народа-богоносца... русской религиозной философии... НА ДЕЛЕ не дают никаких плодов, кроме банд скинхедов, нападающих на инородцев в соотношении 50:1. Извини еще раз».

А. З. Об Окуджаве – разговор интересный, но чуть в сторону. Ты не думал, почему Булат Шалвович так интересовался историей (и в прозе и в стихах), и с большим удовольствием писал о 19 веке, чем о своем вполне экзистенциональном военном опыте? Не было ли тут как раз бегства от того, чему ты приписываешь первичную творческую силу поэта – от своего экзистенциального опыта?

Сужу я поэта отнюдь не по государственным границам, а исключительно по метафизическим, то есть, как призывал Пушкин, по тем же законам, который сам поэт и создал. Границы Отечества (временные и пространственные) – понятия отнюдь не материальные, во всяком случае совсем не материальные для человека, который занят духовной работой (то бишь сочинительством). Как нематериально и понятие языка.

Твой пример с Окуджавой ничего не доказывает, но говорит лишь о методе описания метафизического мира в тех или иных границах. Дело не в размерах Арбата или Йокнапатафы, или умершей Александрии (в оплакивании которой у Кавафиса больше патриотизма, чем во всех речах греческих политиков), а в том, с чем и как чувствует поэт свою связь – только ли с миром, замкнутым в границах своего «Я», или с тем, что лежит за границами его мира: другими людьми и другими территориями, государственными и духовными, другими языками и культурами. А видеть и понимать Другого, значит, видеть цепь времен (то, что и называется историей и отечеством), в которых проявляет свое существование Другой. Если проще, поэт – это сумма того, что его интересует, а не границы, в которых он удерживает предмет своих интересов.

Причем тут имперские идеи, прости, просто не понимаю. Кстати, Бродский как раз был первостатейным империалистом, и особенно в свой эмигрантский период. То есть мыслил вполне категориями имперского сознания (см. его письмо Вацлаву Гавелу, например, или стихотворение на самостийность Украины).

Последний твой пассаж особенно радует. Связь русской религиозной философии с движением скинхедов столь очевидна, что завтра же пойду поговорю со скинхедами о народе-богоносце и творениях Льва Шестова, о. Сергия Булгакова, Густава Шпета.

8. Л. «Подытоживаю – у каждого своя корневая система, каждый находит питание где умеет и преображает его. “Хороших” и “Плохих” источников нет. Ну, есть не-источники, как, например, советская риторика, но не-источниками и не питаются. Но главная соль в преображении и в живом опыте. Искренне твой, Л».

А. З. Я как раз говорю, что Бродский питался, по твоей терминологии, «не-источниками»: той самой советской риторикой, о которой ты упоминаешь. Правда, тут тоже следует определиться с понятийным аппаратом. Я под советской риторикой понимаю не большевистски-коммунистический тип бессмысленного и недоказуемого высказывания вроде учениямарксавсесильнопотомучтоверного, а определенную систему мироощущений (как раз вполне на иррациональном, любимом тобою эмоциональном уровне). Для меня советская риторика – это такой тип высказываний, который заключен в нерефлекторные рамки «малого времени» (понимаемого как противовес «большому времени» Бахтина). То есть, самоощущение человека, потерявшего прошлое и не нашедшего (или не имеющего волю к поиску) будущего. Вот поэтика Бродского как раз попадает под это описание.

Что касается понятия «преображения» [питания], то тут мы разумеем, видимо, принципиально разные вещи. Для меня преображение лежит за пределами воли человека – это акт, направленный в сторону человека в той мере, в какой человек сам жаждет преображаться. Человек же, заранее обрекающий себя на роль выразителя стоического скептицизма, преображаться не может – своих сил нет (ведь преобразиться – это выйти из своего образа и предстать в новом, совершенно ином образе). И поэтому ему ничего другого не остается, как героически стоять (висеть, лежать) в пустоте – которую он сам вокруг себя воздвиг и которой стал поклоняться, как язычник идолам.

А по поводу «корневой системы» скажу следующее. Достаточно вслушаться в звучание корней словосочетания, чтобы понять, что невозможно быть поэтом без корней, потому как тогда речь придется вести о «бескорневой системе». Иванов потерю корней оплакивал, Бродский сделал из опыта потери метод по производству пустот.

Любящий тебя Саша

Письмо II.

Дорогой Саша! В этом формате (в виде частных ответов на отдельные упреки) ты получаешься абсолютно прав. Но сомневаюсь, например, что я писал: каждый советский человек, пройдя через клиническую смерть, становится гениальным поэтом. Вероятно, я все-таки говорил о ВОЗМОЖНОСТИ, где один пример Кирсанова что-то доказывает. Ты попал в точку: я считаю, что внеисторическое мышление способно принести плоды, имеющие историческое значение. Собственно, этот разговор можно длить бесконечно. Скинхедам не надо читать Соловьева или Шпета (так же, как гитлерюгенду – Ницше), но не усмотреть тут связи типа дед-внук трудно. Хорошо – русская религиозная философия подлила свежей крови в бочку насчет богоизбранности р. н., его особом пути и т. п., с какими мыслями, собственно, бьют жидов и режут азиатов. Почитай газету “Завтра” – вот тебе звено между высоким и низким. Уверяю тебя, Проханов читал всю эту философию. А уж на позиции “МК” или “ЕР” я не вставал ни разу... Где я говорил, что “МК” – хорошо?..

Мне представляется недостатком твоих возражений, что они, разбившись на частности, стали (очень корректными – спасибо) именно отдельными возражениями, спортом, а не попыткой понять или нащупать объемную истину. Там, где ты чувствуешь свою правоту отчетливо, ты говоришь спокойно и уверенно, где сомневаешься, начинаешь со всей внешней вежливостью передергивать (модальность насчет Кирсанова, МК, Ахмадулина зачем-то, которую ВВН и не читал, просто принял как даму. Где разрушение языка у Бродского к 69-му году – в “Рождественском романсе”? В “Стансах”? Зачем маразматическое небрежное суждение выдавать за пророчество?). В этих частных возражениях совершенно потерян общий дух того, о чем я говорю. Грубо говоря, созерцание многообразия творческих стратегий, иногда парадоксальных. А через эту потерю утрачен и дух того, что ты первоначально хотел сказать. Кстати, знание Окуджавой 19 века приблизительно, и историки ему так и сяк пеняли, для него это скорее пространство мечты. Короче говоря, если не сдвигаться со своих позиций, такой спор можно вести бесконечно, и выигравшим в нем будет выглядеть говорящий последним.

С уважением и любовью, Л

Письмо III.

Дорогой Л.!

Действительно, чтобы не превратить разговор в бесконечный:

1. МК возникли из того же источника, что и Наш современник, не более.

2. Я отнюдь не отрицаю необходимость экзистенциального опыта для творца.

3. Проханов не читал религиозных русских философ<ов>. И то, что он говорит, противоречит самому смыслу религиозной философии. Хотя бы потому, что Проханов – человек неверующий. Народ-богоносец, как ты знаешь, слова одного из героев “Бесов”. И мало кто так сильно и глубоко критиковал эту идею, как русская религиозная философия (от Чаадаева и Хомякова до Бердяева и о. Булгакова. Уши скинхедов растут совсем из другой грядки. Но это, действительно, иная тема.

4. Я старался (ты считаешь, что не получилось) не судить спортивную игру двух команд, а понять, почему метафизическая пустота Иванова заполнена, а Бродского – пуста. И предложил свое объяснение. Пустота может быть от потери Бога, а может – от незнания Бога. Первый случай – Иванова, второй – советского человека вообще, и Бродского в частности.

Дружески, Саша.

 

Страницы