Конец Серебряного века. Сценический этюд: страница 2 из 2

Опубликовано: 
14 января 2012

Варшер. Популярнейший профессор перенёс серьёзную операцию. Ему тяжело в больнице с чужими людьми, и при первой возможности родные взяли его домой. Экипаж выхлопотал «Дом литераторов». Звонят мне по телефону, в семье профессора верят в моё всемогущество, сумела же я достать полсотни яиц, неужели же не достану бинт и стерилизованную вату?

Перевозка завтра в 10 часов. Иду в «Дом литераторов», там лекция. С разрешения лектора вхожу на кафедру: «Моя лекция через три дня, а сегодня вот в чём дело: профессору Х. нужен бинт и вата. Не знает ли кто-нибудь, где достать?» - «У меня есть, на одну перевязку хватит», - отзывается врач-литератор. После лекции идём к нему. Слава Богу - недалеко. А вот, как доставить больному? Живёт он, что называется, «у чёрта на куличках». В первом часу ночи стучу в квартиру соседей: там студент - слушатель профессора. Студент встаёт в шесть утра и бежит к больному с драгоценной ношей.

Пильский. Однажды петербургские беллетристы решили собираться на общие обеды. Избрали для этого тяжёлый день - понедельник - и с первой товарищеской трапезы послали телеграмму М. Е. Салтыкову:

«Мы, еженедельно обедающие беллетристы, приветствуем великого сатирика».

Салтыков не замедлил с ответом:

«Благодарю! Ежедневно обедающий Салтыков».

Это было очень тонко, очень остроумно и зло.

Но представьте себе другое. На минуту предположите, что авторы телеграммы и впрямь обедали бы раз в неделю, - что тогда? Как следовало бы в таком случае назвать ответ Салтыкова? Разумеется, самым непростительным, циничным, подчеркнуто-грубым издевательством!

На всё можно смотреть холодным оком спокойного наблюдателя, - только не на голод. Можно остаться равнодушным к чужой обиженности, несчастью, к трагедии любви, даже к смерти - ибо в ней конец и покой, - но невозможно остаться хладнокровным к явному и очевидному процессу умирания.

А голод и есть, именно, постепенное умирание, тихая гибель, медленное сошествие в могилу. Нет ничего горше, мучительней, злей, нет ничего более подлого, чем это неслышное и упорное высасывание сил, достоинства, это обескровливание, эта неудержимо уходящая жизнь.

 

Межвоенная Рига - одно из последних (тогда ещё казалось - временных) прибежищ русской эмиграции первой волны. Страшные новости из находящегося в полутысяче километров осажденного голодом Петрограда поступают в местную печать с опозданием более чем в неделю.

 

В связи с раскрытием организации заговорщиков в Петрограде расстреляны 72 человека, в том числе профессора Таганцев и Лазаревский, полковник Шведов, сенатор Манухин и кооператор Ястребов. Сообщение о раскрытии заговора вызвало у коммунистов панику.

Сообщение в газете «Сегодня»

 

Эта заметка в небольшом материале под общим названием «Расстрелы» появляется в рижской газете 6 сентября 1921 года. В номере от 9 сентября помещён список 61 расстрелянных в Петрограде, перепечатанный из недельной давности «Петроградской Правды». Открывает список 31-летний профессор Владимир Николаевич Таганцев. 30-м в списке следует Гумилёв, Николай Степанович, 33 лет, бывший дворянин, филолог, поэт.

 

Третьяков. По данным «Петроградской Правды», в числе расстрелянных по постановлению чрезвычайки значится и поэт Николай Степанович Гумилёв. Едва ли можно сомневаться в правильности этого сообщения. Может ли и станет ли разбираться какая-то чрезвычайка в том, что такое Гумилёв. Это в истории России второй после Рылеева случай, когда предаётся смерти поэт. Разница только в том, что Рылеев был поэт политический, не крупный по таланту, и принимал, действительно, участие в настоящем декабристском восстании, Гумилёв к политике ни творчеством, ни жизнью своей отношения не имел и вряд ли мог иметь хотя бы случайное отношение к какому-то мало правдоподобному заговору...

Николай Григорьевич Бережанский, журналист. Скажут - это старо, не ново. Об этом знают все. Но когда человека режут в тёмном лесу, убиваемый не думает о том, что до него тысячи убиваемых уже кричали не новое слово «помогите», и, не заботясь о некрасивости и немузыкальности истошного вопля, он кричит в лесную тьму и даже без надежды, что его отчаянный крик может быть услышан кем-нибудь, кроме волков и зайцев. Вот и сейчас, когда остервенелые Малюты превратили несколько десятков человеческих жизней в несколько десятков человеческих туш, негодных даже для изготовления благотворительных кровяных колбас «в пользу голодающим», когда именем «культуры Менделеева, Достоевского и Толстого» убили поэта Гумилёва и профессоров Лазаревского и Таганцева,.. крик о помощи и защите тоже, может быть, рискует остаться криком без отзвука.

... Пусть голос гибнущих всё слабей и тише, пусть он заглушается ржаньем кровавых весельчаков, шумно празднующих свои именины, и шелестом бумажек международных шиберов, подсчитывающих уже барыши от выгодного сбыта бобов, которыми в Европе брезгуют лошади, но которые составят поистине царское блюдо для русских учёных, венчаных лаврами мировых академий наук.

И всё же надо кричать на весь мир, стучаться в каждое окошко и в каждую дверь, звать на улицу, устраивать митинги, протесты и демонстрации с неослабевающей волей к прекращению бойни и казней. Потому что привыкшие к рыданиям женщин, раздирающему крику детей, хрипу умирающих и треску расстрелов, живодёры с отупевшими нервами уже убивают поэтов, казнят учёных, истребляют художников и остатки носителей такой количественно бедной русской культуры...

61 человек, среди них два профессора, один поэт, один художник, два литератора и несколько 60-летних старух и 20-летних женщин были расстреляны сразу после того, как Нансен, комиссар Лиги Наций и одновременно деятель Красного креста, организации человеческого милосердия, слушая змеиные наветы Горького, как грубый городовой, отказался принять представителей русской интеллигенции и этим своим игнорированием и обещанием 10 миллионов займа дал убийцам молчаливое согласие на расправу. А между тем, достаточно было двух слов Нансена... и Скуратовы, заискивающие перед богатой Лигой и нуждающиеся в ней, не осмелились бы поднять руку на учёных, старух и молодых девушек. И когда, законопатив уши патентованной американской ватой и защитив глаза патентованными очками-консервами, промолчал и другой деятель человеческого милосердия, мистер Гувер, палачи чрезвычаек осмелились инсценировать новый заговор против людей, понимающих долг милосердия и помощь несчастным по-русски. Ибо надо быть лишёнными каких бы то ни было человеческих чувств или обладать психологией умалишённого, чтобы милосердие и гуманность понимать в таком смысле, что Спиридона Дормидонтова из Самарской губернии нужно жалеть и жалея кормить, чтобы он не умер от голода, а профессора Лазаревского или поэта Гумилёва, тоже голодающего, разрешается убить, иначе правители русской живопырни не разрешат доктору Нансену или мистеру Гуверу проявлять своё сострадание к самарскому мужику Спиридону.

Нам, конечно, неведомы критерии в расценке русских голов и определении полезности мужика Спиридона или поэта Гумилёва для наилучшего проявления европейско-американской филантропии, и мы не знаем, почему собственно Спиридон лучше профессора Лазаревского, а князь Ухтомский должен умереть, чтобы неведомый Гаврила, может быть, человек честный, а может быть и конокрад и снохач, не умер от голода.

Но факт допущения помощи одним несчастным при условии непрепятствования казнить и истреблять других несчастных, оказывать гуманность одним и отказывать в ней другим, помогать продуктами и запасами и тем избавлять живодёров от неприятной и хлопотной работы, давать им лишний досуг для приятного времяпрепровождения в чрезвычайках - это или невиданный мозговой выверт или редкий случай феноменального сумасшествия, но ни каком разе не филантропия, а если помощь, то не жертвам, а чрезвычайкам.

 

В 1921 году Петроград, корчась в голодных судорогах, не погиб. Не сгинул в заваленных трупами «фабриках ангелов», в которых за ширмами (излишняя деликатность: петроградские дети, по воспоминаниям Т. С. Варшер, настолько привыкли к смерти, что говорили о ней таким же тоном, как о мёрзлой картошке) кончали счёты со своей короткой жизнью «Маши, Кати и Миши». Город не канул в расстрельных подвалах ВЧК, не выродился, когда из живших в нём женщин в возрасте 22 - 26 лет 80% находились в состоянии, не способном к зачатию. Петроград выбрался из пропахшего нечистотами лазарета, хирург которого за ординаторство получал 7600 рублей жалованья (или ¼ фунта масла), а за то, что в том же лазарете играл в оркестре на треугольнике - ещё 3 ¼ фунта.

Город жил. Уходила красивая поэтическая эпоха, обрывавшаяся не то на Смоленском кладбище, не то в Ковалёвском лесу. Её называли «Серебряный век». Дайте занавес.  

 

 

При постановке этюда использованы материалы:

А. В. Амфитеатров о Петербурге. Сегодня. 1921. № 243 (23 октября). С. 2.

А. Амфитеатров. Блаженной памяти столичный город Петроград. Сегодня. 1921. № 225 (2 октября). С. 3.

Н. Бережанский. Мозговой выверт. Сегодня. 1921. № 208 (13 сентября). С. 1.

Т. Варшер. Ещё несколько фактов из петроградской жизни. Сегодня. 1921. № 236 (15 октября). С. 2.

П. Пильский. Ежедневно обедающие. Сегодня. 1921. № 234 (13 октября). С. 2.

В. Третьяков. Неизбежность. Сегодня. 1921. № 235 (14 октября). С. 2.

В. Третьяков. Памяти философа. Сегодня. 1921. № 208 (13 сентября). С. 2.

В. Третьяков. Смерть Н. С. Гумилёва. Сегодня. 1921. № 207 (11 сентября). С. 2.

Страницы