Лингвистическая тема в статьях и эссе Бродского о литературе : страница 2 из 5

Опубликовано: 
29 января 2011

Это достаточно общее утверждение далее дополняется комментарием по поводу языковых причин собственно сюжетного развития произведений Достоевского. Имеет смысл привести его полностью:

Что до хитросплетений, то русский язык, в котором подлежащее часто уютно устраивается в конце предложения, а суть часто кроется не в основном сообщении, а в его придаточном предложении, - как бы для них и создан. Это не аналитический английский с его альтернативным "или/или", - это язык придаточного уступительного, это язык, зиждущийся на "хотя". Любая изложенная на языке этом идея тотчас перерастает в свою противоположность, и нет для русского синтаксиса занятия более увлекательного и соблазнительного, чем передача сомнения и самоуничижения. Многосложный характер словаря (в среднем слово состоит из трех - четырех слогов) вскрывает первичную, стихийную природу явлений, отражаемых словом полнее, чем каким бы то ни было убедительным рассуждением, и зачастую писатель, собравшись развить свою мысль, внезапно спотыкается о звучание и с головой погружается в переживание фонетики данного слова - что и уводит его рассуждения в самую непредсказуемую сторону... Проще говоря: читая Достоевского, понимаешь, что источник потока сознания - вовсе не в сознании, а в слове, которое трансформирует сознание и меняет его русло (4: 180 - 181).

Таким образом, основной движущей силой сюжета, которая определяет сознание писателя и художественный мир его произведений, по Бродскому, является язык [1]. Стремясь как можно четче обозначить это самое важное для него положение, Бродский не замечает возникающих противоречий - так, если следовать его логике, то для «хитросплетений» окажется удобнее всего не русский, а, скажем, немецкий язык; что же касается противопоставления аналитизма и синтетизма (одного из любимых противопоставлений Бродского, когда речь идет о языке), которые явно рассматриваются здесь в расширительном смысле [2], в т. ч. и на уровне стилистики и построения сюжета, то в таком смысле для Достоевского характерно скорее стремление к более аналитическому стилю:

Убийственно-аналитическая тема исповеди страшного грешника требовала такого же расчлененного и как бы беспрерывно распадающегося воплощения. Синтетически законченная, плавная и уравновешенная речь литературного описания меньше всего соответствовала бы этому хаотически-жуткому и встревоженно-зыбкому миру преступного духа (Гроссман, 1925: 149).

Вообще, необходимо отметить, что когда Бродский противопоставляет русский и английский языки как синтетический и аналитический, он понимает это противопоставление очень широко - как противопоставление соположения и иерархии [3]. Таким образом, оно выходит за рамки строго лингвистического и может рассматриваться как общекультурное - вплоть до противопоставления демократии как общества равных возможностей и тоталитаризма как системы всеобщего подчинения. Идея того, что язык может даже определять государственное устройство, выражена Бродским в послесловии к «Котловану» А. Платонова:

он [Платонов] писал на языке данной утопии, на языке своей эпохи; а никакая другая форма бытия не детерминирует сознание так, как это делает язык [...] Платонов говорит о нации, ставшей в некотором роде жертвой своего языка, а точнее - о самом языке, оказавшемся способным породить фиктивный мир и впавшем от него в грамматическую зависимость (4: 51) [4].

 


[1] Ср. сказанное о Достоевском в другом эссе Бродского: «Прирожденный метафизик, Достоевский инстинктивно понимал: для того, чтобы исследовать бесконечность, будь то бесконечность религиозная или бесконечность человеческой души, нет орудия более дальнобойного, нежели его в высшей степени флективный, со спиральными витками синтаксиса, родной язык. Его искусство было каким угодно, но не миметическим: оно не подражало действительности, оно ее создавало...» (5: 196).

[2] Т. е. не только как типологические свойства языка, связанные с объединением или раздельным выражением основного (лексического) и дополнительных (напр. грамматического) значений слова. То, что Бродский рассматривает это противопоставление шире, видно хотя бы из того, что в качестве примеров приведены союзы, употребление которых принципиально не отличается в аналитических и синтетических языках. Что касается подсчета слогов, то для данного противопоставления важнее среднее количество морфем в слове - для русского и английского оно составляет, соответственно, 2,4 и 1,78 (ЛЭС, 1991: 31).

[3] Здесь необходимо также помнить, что для позднего Бродского понятие синтетизма выходит за пределы языка. В эссе «В тени Данте» он пишет: «Человеческая душа вследствие ее синтезирующей природы бесконечно превосходит любой язык, которым нам приходится пользоваться (имея несколько лучшие шансы с флективными языками)» (Бродский, 1998: XIVII).

[4] Нация может не только стать жертвой языка, но и быть спасена им: «Поскольку цивилизации конечны, в жизни каждой из них наступает момент, когда центр больше не держит. В такие времена не войско, а язык спасает их от распада» («Шум прибоя» (Бродский, 1998: lXXXV)).

Страницы