Лингвистическая тема в статьях и эссе Бродского о литературе : страница 3 из 5

Опубликовано: 
29 января 2011

Отметим, что это высказывание, особенно первая его часть, оказывается очень близким к уорфовскому пониманию отношений между языком и миром. В. А. Звегинцев писал, характеризуя систему Уорфа:

Язык оказывается наделенным абсолютной и всеобъемлющей властью. Он устанавливает нормы мышления и поведения, руководит становлением логических категорий и целых концепций, проникает во все стороны общественной и индивидуальной жизни человека, определяет формы его культуры, сопутствует человеку на каждом его шагу и ведет его за собой, как слепца (Звегинцев, 1960: 118).

Данная цитата взята из предисловия к трем статьям Б. Уорфа, помещенным в первом выпуске сборника «Новое в лингвистике», который вышел в 1960 г. Учитывая многочисленные знакомства Бродского в филологических кругах, можно предположить с большой степенью достоверности, что он так или иначе был знаком с данными текстами (или их пересказом) и последующие его идеи о роли языка определенным образом инспирированы идеями Уорфа.

Посмотрим, как дальше разворачивается рассуждение о Платонове. Бродский говорит о «революционной эсхатологии», заложенной в русском языке (5: 200). Остановимся несколько подробнее на чертах стилистики Платонова, на которых акцентирует внимание поэт. Здесь, как и в случае с Достоевским [1], речь идет о противопоставлении аналитизма и синтетизма, причем противопоставлении, возникающем чуть ли не на уровне фонетики:

В случае Платонова речь идет не о линиях преемственности или традиций русской литературы, но о зависимости писателя от синтетической (точнее: не-аналитической) сущности русского языка, обусловившей - часто за счет чисто фонетических аллюзий - возникновение понятий, начисто лишенных какого бы то ни было реального содержания (5: 203).

В качестве примеров подобных понятий Бродский приводит элементы «словаря утопии» - громоздкие неологизмы, сокращения, акронимы, бюрократизмы, лозунги, военизированные призывы. Основная идея здесь ясна - изменения, происходящие в языке (или привносимые в него), начинают влиять на окружающую действительность. Однако мотивация этого положения вновь обнаруживает расхождения между научно-терминологическим и общеязыковым пониманием синтетизма. Аббревиатуры - вне всякого сомнения - можно назвать синтетическими образованиями, однако с противопоставлением аналитических и синтетических языков это будет иметь мало общего. Так, в немецком языке, имеющем аналитико-синтетический строй, перечисленные элементы примерно в то же время (1920 - 30-е гг.) получили не меньшее распространение (Клемперер, 1998). Бродский приводит интересные наблюдения над языком и стилем Платонова, но, пытаясь интерпретировать их с использованием терминов лингвистики, заблуждается сам и вводит в заблуждение читателя. Чрезвычайно показателен с этой точки зрения следующий отрывок:

Его главным орудием была инверсия; и по мере того, как он писал на языке совершенно инверсионном, переполненном флексиями, он сумел поставить знак равенства между понятиями язык и инверсия; версия, то есть обычный порядок слов, стала играть все более и более служебную роль (5: 203).

Здесь термины инверсия и версия употреблены как противоположные, причем версия определяется как обычный порядок слов, что совершенно не соответствует лингвистической практике употребления термина: версия - «грамматическая категория глагола, обозначающая отношение действия к его субъекту или косвенному объекту» (ЛЭС, 1991: 83). Более того - инверсия в терминологическом смысле слова не более характерна для языка Платонова, чем для языка любого писателя его времени. По крайней мере, о ней не пишет ни один из известных исследователей стиля писателя [2].

Очевидно, что под инверсией Бродский здесь подразумевает свободный порядок слов в языке. Таким образом, от построения предложения зависит видение мира. Сравним это с известным высказыванием Уорфа:

Языки различаются не только тем, как они строят предложения, но и тем, как они делят окружающий мир на элементы, которые являются материалом для построения предложений (Уорф, 1960: 192).

Приведем еще ряд примеров из работ Бродского, посвященных другим писателям и поэтам. В эссе «Сын цивилизации», посвященном Осипу Мандельштаму, Бродский пишет:

Искусство это [...] дух, ищущий плоть, но находящий слова. В случае Мандельштама ими оказались слова русского языка. Для духа, возможно, не существует лучшего пристанища: русский язык с развитой системой флексий. Это означает, что существительное запросто может располагаться в конце предложения, и окончание этого существительного (или прилагательного, или глагола) меняется в зависимости от рода, числа и падежа. Все это снабжает любое данное высказывание стереоскопическим качеством самого восприятия и часто обостряет и развивает последнее. Лучшей иллюстрацией этого является разработка Мандельштамом одной из основных тем его поэзии, темы времени (5: 92).

Попробуем сопоставить это высказывание со строками одного из стихотворений Бродского, чтобы увидеть, как одна и та же идея находит реализацию в его стихах и критике:

Так утешает язык певца,

превосходя самое природу,

свои окончания без конца

по падежу, по числу, по роду

меняя, Бог знает кому в угоду... 

(2: 22)

 


[1] А Бродский считает Платонова практически единственным в ХХ веке продолжателем той линии русской литературы, которую обозначило творчество Достоевского.

[2] Например, в известной статье Ю. И. Левина, специально посвященной синтаксису Платонова, об инверсии даже не упоминается (Левин, 1998). Основной чертой стиля Платонова Левин считает ненормативное использование валентностей слова, которое не связано с порядком слов в предложении.

Страницы