Лингвистическая тема в статьях и эссе Бродского о литературе : страница 4 из 5

Опубликовано: 
29 января 2011

Здесь речь идет о своеобразном диктате языка по отношению к поэту, о чем Бродский говорил также в Нобелевской лекции: «...поэт всегда знает, что-то, что в просторечии именуется голосом Музы, есть на самом деле диктат языка; что не язык является его инструментом, а он - средством языка к продолжению своего существования» (1: 14 - 15), а согласование по роду, числу и падежу (являющееся специфичным именно для синтетического языка в противопоставлении аналитическому) может, в контексте данного стихотворения, рассматриваться как своеобразная метафора поэтического вдохновения (особенно с учетом того, что в начальных строках данного стихотворения возникает образ Аполлона). Еще один пример на ту же тему:

сказуемое, ведомое подлежащим,

уходит в прошедшее время, жертвуя настоящим,

от грамматики новой на сердце пряча

окончания шепота, крика, плача. 

(2, 454)

Поэт, находясь вдали от родины, прячет от «новой грамматики» (английского языка и, шире, вообще окружающей действительности - если мир изоморфен языку (см.: Ахапкин, 1998) , значит, у него тоже есть грамматика) окончания шепота, крика, плача, сохраняя память о прошедшем. Противопоставление языков флективного и нефлективного типа, которое Бродский, как мы видели, постоянно проводит в своих критических работах, оказывается основанием для метафоры.

Очевидно, что важнее всего для Бродского оказывается не точность терминологии, а идея о тесной взаимосвязи языка и видения мира. Говоря о Цветаевой, Бродский формулирует эту мысль наиболее сжато и жестко: «Цветаевское мышление уникально только для русской поэзии: для русского сознания оно - естественно и даже предопределено русским синтаксисом» (4: 123). Еще одно замечание Бродского о поэзии Цветаевой проясняет его понимание аналитизма и синтетизма не как лингвистических понятий, а как соположения и иерархии, о чем говорилось выше:

Фраза строится у Цветаевой не столько по принципу сказуемого, следующего за подлежащим, сколько за счет собственно поэтической технологии: звуковой аллюзии, корневой рифмы, семантического enjambement, etc. То есть читатель все время имеет дело не с линейным (аналитическим) развитием, но с кристаллообразным (синтетическим) ростом мысли (4: 66)

Из приведенных примеров видно, что Бродский в своих рассуждениях чрезвычайно близок не к лексической, сепировской, а к «жесткой», уорфовской редакции гипотезы лингвистической относительности, т. е. говорит скорее не о связи языка и культуры в словарном составе языка, а об обусловленности мировосприятия носителя языка грамматикой этого языка [1]. В любом случае можно говорить об определенном влиянии - прямом или опосредованном - гумбольдтианских и неогумбольдтианских взглядов на представления Бродского о роли языка в восприятии мира [2]. Бродский словно опирается на известное высказывание Гумбольдта: «Отразившись в человеке, мир становится языком, который, встав между обоими, связывает мир с человеком и позволяет человеку плодотворно воздействовать на мир» (Гумбольдт, 1984: 198).

Приведенные примеры позволяют заметить, что для Бродского при анализе литературного произведения или художественной системы того или иного автора оказывается наиболее существенным, во-первых, показать, что язык определяет творчество писателя, то есть является не инструментом, а творцом, во-вторых - как можно более четко зафиксировать оппозицию между русским и английским языками [3]. Это стремление выражено как противопоставление «аналитизма» и «синтетизма», жесткого порядка слов и «инверсионности». Бродский понимает термин синтетический язык как своего рода метафору и на развертывании этой метафоры строит целую систему, которая отчасти противоречит общепринятым лингвистическим представлениям, однако органично воспринимается на фоне всего творчества поэта, на которое может быть спроецирована. Так, например, в рамки указанной оппозиции вписывается противопоставление прозы и поэзии - Бродский неоднократно подчеркивал, что предпочитает писать стихи по-русски, а прозу по-английски (см., например: Биркертс, 1997: 96) - которое также может быть рассмотрено в категориях «аналитизма» и «синтетизма», или Востока и Запада.

Что же касается представления об определяющей роли языка в восприятии мира, то, как можно предположить исходя из сказанного выше, они вполне могут являться результатом более или менее поверхностного знакомства Бродского в начале или середине шестидесятых годов с идеями Б. Уорфа и обсуждением этих идей в кругу знакомых поэта, так или иначе связанных с филологией. Это предположение нуждается в дополнительной проверке, однако представляется вполне правомочным.

 


[1] Ср., например, такое замечание Уорфа: «Западная культура при помощи языка произвела предварительный анализ реального мира и считает этот анализ окончательным, решительно отказываясь от всяческих корректив» (Уорф, 1960а: 197 - 198).

[2] Новой чертой, внесенной в развитие этих взглядов Бродским, является, пожалуй, то, что у него язык обладает самосознанием: «Язык, в конечном счете, сам себя сознает по определению, и он хочет освоиться в каждой новой ситуации» («Поклониться тени» (Бродский, 1998: lXXIII)).

[3] Для Бродского вообще характерно стремление к жестким бинарным оппозициям. Ср. более или менее успешные попытки анализа некоторых из них: Крепс, 1984: 203 - 210; Писарева, 1997; Спиваковский, 1995; Якунов, 1997.

Страницы