Мемуары Д. И. Ульянова как претекст «Защиты Лужина»: страница 8 из 13

Опубликовано: 
26 июня 2010

Увериться же в этом позволяют, во-первых, сопоставление «историй болезни» Лужина и Ленина [1], во-вторых, сопоставление читательских пристрастий Лужина (см. 407 – 408) и Ильича [2], в-третьих, акцентирование волевых качеств Лужина [3], отсылающих к необычайно развитому волевому началу у Ленина [4]. В-четвертых, сопоставительный анализ взаимоотношений Лужина с Турати и Валентиновым – и, соответственно, Ленина с Муссолини и Плехановым. И, наконец, в-пятых, – очевидные текстуальные переклички ЗЛ с опубликованными в 1926 г. в московском журнале «Прожектор» (№ 3) воспоминаниями Д. И. Ульянова об отношении его старшего брата к шахматам [5].

 


[1] См., напр., в ЗЛ: «Ему стало дурно ночью, в берлинской гостинице <...>: сердцебиение, и странные мысли, и такое чувство, будто мозг одеревенел и покрыт лаком» (362); ср.: «Как покажет <...> вскрытие, мозг Ленина был поврежден болезнью в такой степени, что для многих специалистов было удивительно, как он мог даже элементарно общаться. Наркомздрав Семашко утверждал, что склероз сосудов был столь сильным, что при вскрытии по ним стучали металлическим пинцетом, как по камню. Стенки многих сосудов настолько утолщились и сосуды настолько заросли, что не пропускали <...> даже волоса. Это был глубоко больной человек, который продолжал жить лишь благодаря беспрецедентному вниманию врачей и <...> окружения» (Волкогонов Д. Ленин: Политич. портрет. В 2 кн. М., 1994. Кн. 2. С. 356). Довольно целостное представление о ходе ленинской болезни автор ЗЛ мог почерпнуть (помимо весьма осведомленных в этом вопросе меньшевистских кругов «русского Берлина») все у того же Троцкого, – см. в его уже упомянутом очерке 1926 г.: «Переутомление, вызванное непомерной напряженностью работы в течение многих лет, подорвало здоровье Ленина. Склероз поражает кровеносные сосуды головного мозга. В начале 1922 года врачи запрещают ему повседневную работу <по политическому руководству государством>. В июне-августе болезнь Ленина развивается, наступает утеря речи. В начале октября здоровье улучшается настолько, что Ленин вновь возвращается к работе, но уже ненадолго. <...>

16 декабря наступает паралич правой руки и ноги. Однако в январе-феврале Ленин диктует еще ряд статей, имеющих большую важность для политики партии: о борьбе с бюрократизмом в советском и партийном аппарате, о значении кооперации для постепенного вовлечения крестьян в социалистическое хозяйство и, наконец, о политике в отношении национальностей, которые угнетались царизмом.

Болезнь прогрессировала. Снова наступила потеря речи. Работа для партии прекратилась, а вскоре прекратилась и жизнь. <...> Похороны его явились беспримерной манифестацией любви и скорби миллионов» (Троцкий Л. Ленин: Очерк // Троцкий Л. Портреты революционеров. <М.,> 1991. С. 32; то же: L. T. Lenin… // The Encyclopædia Britannica. The Thirteenth Ed. London, <1926>. Vol. II. P. 701. Ср. в изданной тогда же в Берлине и наверняка известной Набокову кн.: Шульгин В. В. Три столицы: Путешествие в красную Россию. <Берлин:> Медный всадник, <1927>. С. 269).

Кстати, с временной утратой в 1922 г. Лениным речи и – особенно! – с последующим ее новообретением с помощью и под руководством Н. К. Крупской явно перекликается история освоения идущим на поправку, но все еще бессловесным Лужиным пишущей машинки (см. 421 – 422 и др.), причем также совершаемого под руководством жены (ее образ очевидно синтезировал черты биографий и характеров Крупской и ленинской возлюбленной И. Арманд).

[2] В этой связи еще раз напомним, что, впадая после декабрьского 1922 г. удара (паралича) в детство, Ленин на некоторое время утратил речь, а заодно и умение писать. Позже с помощью Крупской он вновь начал учиться делать и то и другое. В ЗЛ этому соответствуют старания невесты Лужина приохотить его – во время пребывания в клинике – к чтению (а по выходу из нее – к машинописи). Начали они с тех немногих книг, что понравились ему в детстве (см.: «<...> мысль его <Лужина> возвращалась снова и снова к области его детства. То, что он вспоминал, невозможно было выразить в словах, – просто не было взрослых слов для его детских впечатлений <...>» – 405). О новых же читательских предпочтениях Лужина сообщается: «Из других книг ему понравилась“Анна Каренина” – особенно страницы о земских выборах и обед, заказанный Облонским. <...> Зато стихи (например, томик Рильке, который она <лужинская невеста> купила по совету приказчика) приводили его в состояние тяжелого недоумения и печали. Соответственно с этим профессор запретил давать Лужину читать Достоевского, который, по словам профессора, производит гнетущее действие на психику современного человеа, ибо, как в страшном зеркале, – – –

“Ах, господин Лужин не задумывается над книгой, – весело сказала она. А стихи он плохо понимает из-за рифм, рифмы ему в тягость”» (2, 407 – 408). Очевидно, что в приведенном отрывке иронически обыграно известное (и зафиксированное уже в 1-ой – 1924 г. – редакции горьковского очерка: «Какой матерый человечище!») пристрастие вождя к творчеству и личности Л. Н. Толстого (вспомним хотя бы его ст. «Лев Толстой как зеркало русской революции»); в том же ироническом ключе отразились здесь и ленинское – а равно и всех большевиков – неприятие Достоевского (в этой связи см. заявленную И. В. Гессеном в конце 1920-х убежденность в том, что «отношение к революции определяется тем или другим ответом на знаменитый вопрос, поставленным Иваном Карамазовым брату Алеше: “Согласился бы ты возвести здание судьбы человеческой на неоправданной крови?” И что переступить так дерзко и уверенно через этот роковой для человечества вопрос Ленину помогла его мозговая болезнь»Гессен И. В.Годы изгнания: Жизненный отчет. Paris, <1979>. С. 71), а также ленинская – опять же широко известная – невосприимчивость к «новому искусству» и прежде всего – к авангардной поэзии, – в этой связи см. хотя бы опубликованные «Ленинградской правдой» 21 янв. 1927 г. (№ 17) воспоминания Н. К. Крупской «Что нравилось Ильичу из художественной литературы» и среди всего прочего – след.: «Новое искусство казалось Ильичу чужим, непонятным. Однажды нас позвали в Кремле на концерт <...> Ильича провели в первые ряды. Артистка Гзовская декламировала Маяковского: “Наш бог – бег, сердце – наш барабан” – и наступала прямо на Ильича, а он сидел, немного растерянный от неожиданности, недоумевающий, и облегченно вздохнул, когда Гзовскую сменил какой-то артист, читавший “Злоумышленника” Чехова» (Цит. по: Воспоминания о В. И. Ленине: В 5 т. Изд. 3-е. М., 1984. Т. 1: Воспоминания родных. С. 602). См. там же в др. месте: «Последние месяцы жизни Ильича. По его указанию я читала ему беллетристику, к вечеру обычно. Читала Щедрина, читала “Мои университеты” Горького. Кроме того, любил он слушать стихи, особенно Демьяна Бедного. Но нравились ему больше не сатирические стихи Демьяна, а пафосные» (Там же. С. 603).

[3] См., напр.: «Стройна, отчетлива и богата приключениями была подлинная жизнь, шахматная жизнь, и с гордостью Лужин замечал, как легко ему в этой жизни властвовать, как все в ней слушается его воли и покорно его замыслам» (386).

[4] В этой связи прежде всего см. оценку волевых способностей Ленина в уже не раз привлекаемом очерке Горького (1924):«Лично для меня Ленин не только изумительно совершенное воплощение воли, устремленной к цели, которую до него никто из людей не решался практически поставить перед собою <...>»; «Человек изумительно сильной воли, Ленин был во всем остальном типичным русским интеллигентом» (Цит. по: Горький М. Книга о русских людях. М., 2000. С. 412; 413). Ср. в 1924-м же году у набоковского доброго знакомого и покровителя П. Б. Струве: «<…> скудный и плоский ум <Ленина> был наделен огромной и гибкой  в о л е й, не только безоглядной, но и совершенно  б е с с т ы ж е й. Всякой сильной воле присущ более или менее значительный гипнотизм, некая степень неотвратимой заразительности. Воля Ленина была заразительна и она, вместе с его “революционным содержанием”, соединившись с волнами разбуженной и разнузданной т е м н о й исторической стихии, привела к торжеству коммунистической революции» (Струве П. Подлинный смысл и необходимый конец большевицкого коммунизма: По поводу смерти Ленина // Русская мысль. Прага; Берлин, 1923 – 1924. № 9 – 12. С. 313). Ср. в «Трех столицах» В. Шульгина (1927): «На что уже Ленин был странная голова, в которой воля неистово превышала мозги <...>» (Шульгин В. В. Три столицы: Путешествие в красную Россию. С. 285). Ср. у М. Алданова – в романе «Бегство» (опубл. в 1930-31 гг. в «Совр. записках») Браун заявляет: «<...> у черносотенцев не было, кажется, вождя, равного Ленину по практическому уму и силе воли» (Цит. по: Алданов М. А. Собр. соч.: В 6 т. М., 1991. Т. 3. С. 313). Ср., наконец, у совр. исследователя: «<...> власть для Ленина как личности была высшим смыслом его существования, способом реализации своих убеждений, хотя он не был тщеславным человеком. <...> Его фанатичная убежденность, непреклонная воля, политическая энергия, безапелляционность выводов и решений производили большое впечатление на окружающих» (Волкогонов Д. Ленин: Политич. портрет. В 2 кн. М., 1994. Кн. 2. С. 330).

[5] См.: Ульянов Д. Как Ленин играл в шахматы // Прожектор. 1926. № 3 (15 февр.). С. 19 – 21 (то же см.: Ульянов Д. И. Шахматы // Воспоминания о Владимире Ильиче Ленине: В 5 т. Изд. 3-е. М., 1984. Т. 1: Воспоминания родных. С. 98 – 102).

Страницы