Мгновения с Юлианом Семёновым. Часть 6. Штирлиц – это Семёнов : страница 2 из 3

Опубликовано: 
30 июня 2010

Вот краткая, но выразительная летопись кровавых перетасовок в высших эшелонах контрразведки СССР, начиная с 1933 года:

Марк Гай – глава отдела, человек интеллигентный и образованный (гимназия, художественное училище, юридический факультет Киевского университета), после трех лет пребывания на посту в Москве, отправлен в Сибирь и вскоре расстрелян.

Израиль Леплевский, старый большевик, чекист с 1918 года. Пробыл в должности руководителя военной контрразведки год. Переведен на Украину, арестован, расстрелян.

В 1937-м главой «особистов» стал Николай Журид, как и Марк Гай, получивший образование на юридическом факультете Киевского университета, окончивший военное училище в Одессе. Проработал в Москве девять месяцев. Арестован, расстрелян.

Журида сменил на посту ленинградец Леонид Заковский (Штубис), пошел на повышение – стал заместителем наркома внутренних дел. В 1939-м расстрелян.

Затем несколько месяцев отделом руководил Николай Федоров. Расстрелян в 40-м.

Выпускник Военной академии имени М. В. Фрунзе Виктор Бочков был главным контрразведчиком страны аж целых полтора года, затем его внезапно назначили генпрокурором СССР. Он единственный из руководителей управления, кто выжил и благополучно дотянул до пенсии.

Перед самой войной хозяином рокового кабинета стал Анатолий Михеев. Когда начались боевые действия, он отбыл в штаб фронта, оборонявшего Киев, попал в окружение и в сентябре 1941-го погиб.

С этого дня и до конца войны советскую контрразведку возглавлял жесткий и мрачный генерал Виктор Абакумов (к слову, один из организаторов убийства Соломона Михоэлса). В 1951 году по приказу Берия его арестовали. Смерть Сталина на время спасла черного дьявола от расстрела. Но в декабре 1954-го, уже при Хрущеве, он отправился на тот свет следом за Лаврентием Павловичем Берия, к своим предшественникам на посту руководителя СМЕРШ.

В романе «Отчаяние», завершающемся 1953-м годом, есть примечательная сцена.

Сталин, услышав фамилию разведчика – «Штирлиц», спрашивает:

– Еврей?

Ему отвечают:

– Русский.

– Штирлиц – не русское имя. Пройдет на процессе, как еврей, вздернем на Лобном месте вместе с изуверами.

Вскоре Исаев оказывается во Владимирском политическом изоляторе – полуослепший от истязаний, беззубый, с перебитыми ногами…

В конце романа, уже после смерти «кремлевского горца» Председатель Президиума Верховного Совета СССР Климент Ефремович Ворошилов вручает Владимирову-Штирлицу Золотую Звезду Героя Советского Союза. Через месяц полковник внешней разведки уходит в запас, начинает работать в Институте истории по теме «Национал-социализм, неофашизм; модификации тоталитаризма».

«Отчаяние» заканчивается испепеляюще ироничной фразой, стилизованной на манер идеологических резолюций несгибаемых коммуняк:

«Ознакомившись с текстом диссертации, секретарь ЦК Суслов порекомендовал присвоить товарищу Владимирову звание доктора наук без защиты, а рукопись изъять и передать в спецхран».

Вот и вся судьба Штирлица – удивительной «придумки» Юлиана Семеновича Семенова, сочинителя самых популярных советских детективов.

Не только читатели в своих многочисленных письмах буквально требовали от создателя полюбившегося всем образа советского разведчика продолжения книг о нем. Но и многие зарубежные коллеги Семенова по детективному жанру призывали к тому же. В одном из писем Жорж Сименон убеждал своего друга: «В своих политических хрониках Вы имеете уникальную возможность через судьбу Вашего Штирлица показать историю недавнего прошлого, она того заслуживает».

Разведчику Владимирову-Исаеву, Максу Отто фон Штирлицу писатель Юлиан Семенов посвятил тринадцать (!) больших сочинений и одну чудесную новеллу – «Нежность», действие которой происходит в 28-м году. Она рассказывает о трогательной любви Сашеньки Гаврилиной и молодого Максима Исаева.

Многие из людей моего поколения и старше хорошо помнят, какое потрясающее впечатление произвел роман «Семнадцать мгновений весны», который был опубликован в журнале «Знамя» в середине 69-го года. Книга захватывала с первых строчек.

«Сначала Штирлиц не поверил себе: в саду пел соловей. Воздух был студеным, голубоватым, и, хотя тона кругом были весенние, февральские, осторожные, снег еще лежал плотный и без той внутренней, робкой синевы, которая всегда предшествует ночному таянию.

Соловей пел в орешнике, который спускался к реке, возле дубовой рощи. Могучие стволы старых деревьев были черные; пахло в парке свежезамороженной рыбой. Сопутствующего весне сильного запаха прошлогодней березовой и дубовой прели еще не было, а соловей заливался вовсю – щелкал, рассыпался трелью, ломкой и беззащитной в этом черном, тихом парке.

Штирлиц вспомнил деда: старик умел разговаривать с птицами. Он садился под деревом, подманивал синицу и подолгу смотрел на пичугу, и глаза у него делались тоже птичьими – быстрыми, черными бусинками, и птицы совсем не боялись его.

«Пинь-пинь-тарарах!» – высвистывал дед.

И синицы отвечали ему – доверительно и весело.

Солнце ушло, и черные стволы деревьев опрокинулись на белый снег фиолетовыми ровными тенями…»

Вот такой трогательный, лиричный запев. И вдруг – резкие цифры посреди страницы обрывают новеллу:

12. 2. 1945 (18 часов 38 минут)

Все. Четко, с астрономической дотошностью обозначено начало сюжета.

Мгновение номер один.

Первый, типично семеновский диалог между Штирлицем и пастором Шлагом:

« – Как вы думаете, пастор, чего больше в человеке – человека или животного?

– Я думаю, что того и другого в человеке поровну.

– Так не может быть.

– Может быть только так.

– Нет.

– В противном случае что-нибудь одно давно бы уже победило.

– Вы упрекаете нас в том, что мы апеллируем к низменному, считая духовное вторичным…»

Умная, философичная манера письма в сочетании со строго документальной и лаконичной тканью прозы, авантюрный сюжет, обилие «совершенно секретной» информации, яркие и достоверные образы героев, как «наших», так и врагов, – все это подкупало и мгновенно сделало «Мгновения» самым популярным и увлекательным чтивом «самого читающего» на планете народа.

Не удивительно, что уже спустя три года книга была экранизирована, и телесериал, блестяще сработанный Татьяной Лиозновой, стал культовой лентой советского кинематографа.

Известный американский исследователь русской литературы Вальтер Лакер, много занимавшийся изучением творчества Семенова, говорит:

«Штирлиц – герой нашего времени. Рыцарь, живущий по законам короля Артура. Он не совершил ни одной подлости и поэтому никогда не устареет».

На мой взгляд, главное достоинство романа «Семнадцать мгновений весны» в том, что Семенов великолепно и обнаженно показал главное в работе разведчика: процесс его мышления, его логических построений и умозаключений. Не случайно постоянным рефреном звучит в тексте фраза – «Информация к размышлению». Она ключевая, она – разгадка всего образного строя произведения. Главное оружие разведчика – ум. Это важнее умения стрелять. Информация, размышление, сопоставление фактов, выводы – вот в чем заключается работа разведчика-нелегала.

Однажды Юлиан Семенович, подробно рассказав о реальных прообразах своего героя, вдруг, хитро прищурился.

– А вообще-то, Штирлиц – это я!

«Странное» признание не показалось мне, – а думаю, что и многим телезрителям, – неким кокетством, экстравагантностью, позерством. Невольно вспомнилось толстовское: «Наташа Ростова – это я».

Понятно, что в любого своего героя писатель переносит частицу себя. Но, похоже, тут особый вариант. Этот феномен глубоко исследован Зигмундом Фрейдом в работах по психологии творчества. В Штирлице не просто отразились природный семеновский ум, его железная логика и огромная эрудиция, невероятная работоспособность и твердая воля, унаследованная от отца – Семена Ляндреса. В данном случае, говоря по Фрейду, свершается «сублимация» тайных, подспудных желаний и несбыточных надежд «Юлика»: вот таким – стройным красавцем, подтянутым, немногословным, творящим невероятно важное для Родины дело, – он сам хотел бы быть. А с другой стороны, Семенов и был во многом Штирлицем – глубоко законспирированным, при всем своем внешнем благополучии, буйном эпикурействе, несметном числе друзей и знакомых – одиноким, незащищенным, ранимым человеком.

То, что в семеновском герое немало бытовых примет самого автора, отмечали многие. Так, Генрих Боровик, известный советский журналист, с сыном которого Артемом (ныне покойным – разбился или «разбили» в авиакатастрофе) Юлиан в последние годы жизни затеет газету, а потом и целый медиа-концерн «Совершенно секретно», так вот,близкий друг писателя говорит: «Я узнаю в Исаеве его, Юлика, словечки, привычки, даже кулинарные пристрастия».

Семенов никогда – ни в беседах «тет-а-тет», ни в дружеских компаниях, тем более – прилюдно, не раскрывал свои источники информации, обычно отделывался шуточками, таинственными полунамеками или какой-нибудь высокопарной фразой, типа: «Я горжусь тем, что представители этой мужественной профессии мне доверяют».

Уже после смерти Юлина Семеновича его младшая дочь Оля сказала корреспонденту:

– Думаю, что, конечно же, ему помогал в определенный момент Андропов, потому что «Семнадцать мгновений весны» – это был, в общем-то, заказ Андропова…

Что ж, вполне можно предположить, что председателю КГБ Юрию Владимировичу Андропову очень хотелось внедрить в сознание народа образ благородного чекиста, самоотверженного и бескорыстного патриота, который стал бы общенациональным символом, героем и любимцем советского люда.

Предположение дочери о «заказе» вызвало весьма бурную реакцию у друзей «Юлика», потому что прошли времена, когда близость к могущественному и многолетнему владыке Лубянки, а потом и генсеку КПСС, почиталась за великое достоинство. Теперь вчерашние царедворцы «разоблачали» деспота-интеллектуала, писавшего лирические стихи и утюжившего Венгрию танками. Первым возмутился Генрих Боровик. «Это бред собачий! Конечно, Юлик с ними (с кэгэбистами) дружил. Он так и говорил: «Продуктивнее с ними дружить, чем быть ими выслеживаемым».

Трудно сказать, кто прав: Оля или ее оппоненты. Но то, что Андропову жуть как нравился киношный образ Отто Макса фон Штирлица, известно достоверно. А недавно и полковник КГБ Владимир Путин, вручая орден народному артисту СССР Вячеславу Тихонову, на всю страну объяснился в любви к полковнику Исаеву!

Всю жизнь Юлиана Семеновича преследовал слух о том, что он не просто близок к органам безопасности, а состоит на службе в Комитете, причем в звании… полковника. Некоторые коллеги по литературному цеху, в основном не первого эшелона, со злорадным удовольствием раздували этот «шлюх». Но и такие серьезные, честные писатели, как Григорий Бакланов и Анатолий Рыбаков, были убеждены в справедливости шепотков о «порочащих связях» прародителя Штирлица, и демонстративно не здоровались с Семеновым. Наверняка он втайне страдал от этого, но наружно воспринимал их высокомерное отношение к себе и к своему творчеству весело и наплевательски. Правда, такие же упреки Семенов иногда получал и на встречах с читателями – встречах, которые, к слову, всегда проходили с переаншлагом.

Страницы