Стихи разных лет: страница 2 из 3

Публикатор: 
Опубликовано: 
14 августа 2010

Из цикла «Народовольцы»

 

«царственное слово»

Анна Ахматова

 

Все, кто оружье с омерзеньем в руки

берут, не вынеся обычного житья,

то бишь, кто пошлости, кто подлости, кто скуки –

они понятны мне, как старые друзья.

 

И верю я, что путь их благороден,

и я люблю, что души их чисты,

и знаю я: кто умер, тот свободен

от лишней и обидной суеты.

 

Беда лишь в том, что дело их не ново:

все от врага – да к злейшему врагу.

А вся надежда – «царственное Слово».

Нам сказано – «В начале было Слово».

И я молюсь – в конце услышать Слово,

и силою владеет – только Слово,

и чудеса свершает – только Слово

на нашем бедном жизненном кругу.

 

 

Слова

 

Словцо, что понравилось вам –

душа у словечка кривая:

я, Марфа, не верю словам,

я бедность в словах не скрываю.

 

Прекрасное слово «вода» –

для жаждущих – страх и проклятье,

в жару – не спасет никогда

прекрасное слово «прохлада»...

 

Я стану трудиться: водицы налью,

я дров наколю, потеплей натоплю,

и солью насущной – твой хлеб посолю:

все это тебе, вместо слова «люблю».

 

Но вот ты напился и сыт,

тебя теплота разморила...

Мой друг, мой желанный, мой сын,

зачем же ты шепчешь: «Мария»?

 

И шепот ползет, словно ветер с лаванд:

«Мария, Мария, скажи мне СЛОВА!»

 

 

* * *

 

Одна любовь – и больше ничего,

одна любовь – и ничего не надо.

Что в мире лучше любящего взгляда?

Какая власть! Какое торжество!

Вы скажете: «Но существует Зло,

и с ним Добро обязано бороться!»

А я вам дам напиться из колодца:

любовь и нежность – тоже ремесло.

Любовь и нежность – тоже ремесло,

и лучшее из всех земных ремесел...

У ваших лодок нет подобных весел,

и поглядите, как их занесло!

 

«Увы, мой друг, – вы скажете, – как быть?

Любовь – и слабость или злость – и сила?»

Кому что надо и кому что мило!

Вам – драться, им – ломать, а мне – любить!

А мне – во имя Сына и Отца,

во имя красоты, во имя лада...

Что в мире лучше любящего взгляда?

И только так, до самого конца!

 

 

Прозрачный октябрь

 

Пахнет палым листом, пахнет дымом и горькой травой,

и несказанным словом упрямое сердце томится,

и летящие стаи кричат над моей головой:

это осень пришла, то прозрачная осень дымится.

 

Это листья горят, и спешат умереть и согреть,

это тлеет листва изнутри в своей мокрой темнице,

это тлеет листва: все горит и не может сгореть,

и прозрачной стеной окружает октябрь, и дымится.

 

Метит белым мороз обреченную землю уже,

над багряным и желтым на синем краснеет денница,

и прозрачен октябрь, и надежда все тлеет в душе,

пахнет палым листом, и не может сгореть, и дымится.

 

 

* * *

 

Борису Чичибабину

 

А прошлое, как старый дом.

Там было холодно и тесно,

но все привычно и уместно,

расставлено, хоть и с трудом.

 

Но близок новый переезд:

вот-вот, с недели на неделю...

А скарб все ветше, груз тяжеле,

все меньше на повозке мест.

 

Друг милый, потеснись слегка,

ведь что упало, то пропало.

Теперь поедем, как попало,

теперь дорога коротка.

 

Не плачь! Одна у нас беда,

что все ломается, все бьется,

и вовсе в руки не дается,

и ускользает навсегда.

 

Не плачь! Мы легкою стопой

пройдем пешком пути остаток,

нагие с головы до пяток,

зато... Ну, плачь... Ну, Бог с тобой...   

 

 

* * *

 

«Ну, что, брат Пушкин? – Так, брат, как-то все...»

То вкривь, то вкось, то впрямь – да ненароком...

Вращается Фортуны колесо:

к кому – спиной она, к кому-то – боком,

к кому-нибудь – немеркнущим лицом...

Да стыдно ждать, да ожидая, спятишь,

и чтоб себя не числить подлецом,

душе своей – душой своею платишь...

Так краток день, так ненадежен кров,

и бедный быт так жалок и дурашлив,

не греет ног скудеющая кровь,

не греет рук скупой очаг домашний,

и умноженье годовых колец

отяжеляет ствол, отяжеляет...

А где-то там записан твой конец,

и есть, и открываться не желает.

И все живешь... Трепещет волосок –

голубенькая жилочка сосуда,

и Боже мой, как сладок жизни сок,

по капле извлеченный отовсюду...

 

А может, сами пишем мы ее,

всю нашу жизнь, отделывая строчку

за строчкою? И каждому – свое,

и медлим ли, спешим ли ставить точку,

но водит Бог старательным пером,

и тем, кого Он в самом деле любит,

лишь в нужный час, сверкая топором,

неумолимо голову отрубит.

И, может, так и нужно наперед,

чтоб жизнь была полна, а смерть – кровава,

и тех, кто мутен был, забвенье ждет,

а тех, кто точен был, венчает слава.

 

 

Сегодня ты, а завтра я…

 

Оле Кучеренко, Леше Пугачеву, Юлику Даниэлю

 

«Сегодня ты, а завтра я»,

и потому я не жалела бы,

что вас, от мира ошалелого,

поставив дерево на камень,

уносят прочь вперед ногами,

на круги инобытия.

 

Совсем бы не жалела я,

когда б вы всех дороже не были,

прекрасней были, лучше небыли...

Так обреченно, так фатально

смеялись, двигались, летали

в решетках нашего житья...

 

И вот теперь умолкли вы,

и стали лучшими и главными,

а ведь мы с вами были равными.

«Ну, что же, Юлька, Лешка, Лелька...

а нас ведь много! Нас ведь столько,

как солнца, неба и травы...»

 

Осиротевшие друзья,

затихшие и обедневшие,

стучим в сердца заледеневшие,

обходим прошлое кругами,

спешим к нему – вперед ногами,

сегодня ты, а завтра я... 

 

 

Разговор

 

И говорит она – Ему:

– О Боже!

Там худо ль, хорошо ль, а век мой прожит.

Вот я перед тобой, одна, в моей норе,

Пусти меня домой, позволь мне умереть!

 

– Где ж музыка твоя?

– А это знаешь

лишь Ты один, а Ты – не повторяешь.

Ах, если бы та музыка звучала,

то это бы, наверно, означало,

что все сначала можно начинать...

Пусти меня, мой Боже, ночевать!

– Где твои дети?

– Сами по себе...

Ты ж знаешь, А и Б сидели на трубе,

а после А упало, Б пропало,

труба всему, как сроду не бывало.

Прости за то, что их любила я

сильней себя и больше, чем Тебя...

– А если б снова – снова б то же было?..

– Я этого, мой Боже, не забыла.

 

– А где же все твои ученики?

– Разбросаны они и далеки:

пошли им впрок ли, нет ли – те уроки –

узнать об этом не настали сроки:

все к лучшему – хочу я, чтоб до дна

с Тобой сегодня я была одна.

 

– А где ж друзья?

– Да там же, где и я:

состарились они, мои друзья,

и каждый так: ушел в свои химеры,

в которых ни один не знает меры,

и нет в них места больше никому,

поэтому всяк – лишь в своем дому,

а было время...

– Да, но все же – было!

– И этого я тоже не забыла!

 

Вообще, я не забыла ничего,

но жаль мне здесь – лишь мужа моего,

опять же, он ли, я ли, а наверно,

ведь надо же кому-нибудь быть первым,

так лучше я... О, Господи, прости

и отпусти, вернее, пропусти...

 

И был ей Голос, и сказал Он Слово:

– Готова ты уйти, иль не готова,

про то не можешь знать ты: до конца

я ни пред кем не открывал лица.

Пока живи...

 

 

* * *

 

Между нами любовь. Между нами покой и доверье.

Мы друг с другом нежны. Мы друг другу верны до сих пор.

Ты приедешь ко мне: первым делом измерим давленье

и начнем наш немолчный, немеркнущий наш разговор...

 

Что же все-таки было? Смятенье... Томленье... Волненье...

но теперь догадались, настала такая пора:

все так просто, мой ангел! Измерить друг другу давленье –

и беседовать мирно, и чай кипятить до утра!

 

 

Подпорченный сонет

 

«Но я предупреждаю вас,

что я живу в последний раз»

Анна Ахматова

 

Живу – до смерти: вот и весь мой сказ!

А раньше смерти не помру, поверьте...

Живу! И даже в свой последний час

я отверну глаза свои от смерти

и буду пялиться – на вас, на вас!

 

Что ТАМ – не знаю, здесь же и сейчас

все-все – мое! Ни ангелы, ни черти

не в силах оторвать меня – от вас,

какая вьюга нами ни завертит,

(а вьюги – все – нам были – в самый раз!)

 

Мне так хотелось тихого житья,

что даже муза резвая моя

на мир и тишину была согласна.

Но шесть десятков лет, из года в год,

господь мне угомону не дает,

а я, учтите, Господу подвластна,

и все – живу, живу – «в последний раз»!

 

 

* * *

 

Заговорила – и нет угомону,

нет остановки мне, нет передыху,

местность знакомая – как незнакома,

сплю ли я ночью – и в снах моих – тихо,

нет, не бывает, и все уплывает

в дальнюю даль, за жизнь, за грани

те, за которыми – только загадка,

те, за которыми – ходишь по краю

пропасти. Горько ли то или сладко –

мне неизвестно и неинтересно

даже, о том говорить неуместно

даже! Затем, что, пока я живая,

лишь под аккорды земного оркестра

здесь, на Земле я живу и желаю!

Только доколе? Ведь против приличий,

против рассудка и против закона

местность знакомая мне незнакома!

Сквозь суету, нищету и обычай

в вечность ломлюсь я – и нет угомона!

 

2000

 

Страницы