Завтрак у Товстоногова: страница 2 из 3

Опубликовано: 
8 января 2011

Завтрак у Товстоногова

 

Через пару недель мне позвонила завлит театра Товстоногова Дина Морисовна Шварц. Она была под свежим впечатлением от пьесы, сказала, что знает историю вокруг нее.

– Но вы же понимаете, Владлен Леонидович, должно понравиться не мне, а Георгию Александровичу. Одно могу вам обещать: я положу ему на стол. Но ради Бога, не ждите ничего скорого. Сказки в жизни бывают так редко…

Через два дня около полуночи в моей рижской квартире на Микеля раздался междугородний телефонный звонок. Я взял трубку и услышал знакомый характерный баритон:

– Доброй ночи. Это Товстоногов. Хочу говорить с Дозорцевым.

Я почувствовал жар в лице. Но голос свой успокоил.

Товстоногов сказал, что только что дочитал пьесу, поздравляет меня с удачей, но некоторые места он бы перетолковал. Спросил, могу ли я приехать к нему поработать.

Я ответил, что могу быть завтра утром у него.

– Голубчик, сейчас – полночь. И все, что ходит из Риги в Ленинград, уже ушло и улетело.

– Георгий Александрович, я буду у вас завтра в 9 часов утра, – настоял я на своем.

– Ну, если вы такой… я уж не знаю, какой, – сказал он. – Тогда не завтракайте.

И дал свой адрес.

В 9.00 я припарковал свою машину в Питере возле дома на Петровской 4/2, в котором, как мне объяснил Саша, были две квартиры, соединенные в один комплекс: в одной жил один Гога, в другой – его сестра Нателла с мужем – актером Евгением Лебедевым, известным всей стране по «Холстомеру». Саша сказал:

– Это будет завтрак со всеми известными. Я говорил с Диной. Да, Гога ищет большую роль под юбилей Киры Лаврова. И, по-моему, это – твоя удача.

За завтраком на лебедевской половине о пьесе не было ни слова. Я чувствовал, что Товстоногов присматривается ко мне. Но когда перешли в его роскошный кабинет, появилась Дина Морисовна. И мэтр говорил со мной как бы через нее, поскольку она записывала каждое его слово.

Из того, что он хотел бы, я понял две вещи: несколько порезать монологи и прояснить медицинскую терминологию. Хотелось спросить: это все!? Но тут Гога взял меня под руку, подвел к окну, как бы намекая на перспективу, и спросил: быстро ли я работаю.

Я насторожился.

Товстоногов не стал темнить. Он объяснил, что пьеса кусается, тем более уже имеет тормозную историю. И получить «лит» даже ему будет очень непросто. Да, он использует все – и предстоящий юбилей Лаврова, и свои личные отношения с руководством Ленинградского обкома, и связи в Минкульте страны. Но … этому надо помочь. Помочь где-нибудь ближе к финалу. Нужно опереть финал на что-нибудь безусловное, как ленинская цитата.

– Вот если бы закрыться Лениным … – прищурился мэтр.

Я стал объяснять, какой это будет протез.

– Голубчик, – сказал он, распаляясь, – я говорю не о костылях, не о протезах. Это надо придумать. Это надо сделать в вашем стиле. Это надо сделать так, чтобы Они! аплодировали вместе с нами.

– И затем после паузы прозаично добавил: – А потом возьмем да и уберем.

Я ничего не обещал.

Саша, с которым я пересекся днем, отнесся к условию спокойно:

– Ну да, он вынужден тоже играть в эти игры. Но если не впрямую, а как-нибудь вразрез… В конце концов, в споре бывает, что и занесет…

На обратной дороге я свернул в зимний лес. Подломленный предыдущей бессонной ночью, откинул спинку сиденья и заснул. Через полчаса проснулся и, пока раскуривал сигарету, придумал выходку в духе моего посетителя: в минуту отчаяния он видит перед собой книжный шкаф с полным собранием сочинений Ленина, какие стоят в любом правительственном кабинете. В надежде закрыться цитатой, он пытается раздвинуть стекла, чтобы добраться до книг. Но не может – их давно никто не открывал. Он пробует еще. Никак. Тогда в сердцах он хватает какую-то статуэтку и бьет стекло. Сам потрясенный своей выходкой, он говорит:

– Пусть дышит.

Товстоногов был в совершенном восторге от этого хулиганства. Как передавала мне Дина Морисовна, в разговоре с инженером по технике безопасности, заикнувшимся, что артист Андрей Толубеев может порезать руку и лучше придумать что-то другое, Гога твердо сказал:

– Мы будем бить стекла три раза в неделю.

 

В марте 85-го к власти пришел Горбачев. Теперь с расстояния времени этот март видится всем началом ледохода. Но тогда никто ничего переломного не ожидал. Максимум, о чем говорили отдельные оптимисты – это китайская модель: зажим идеологии и либерализация экономики. И «лит» на пьесу Товстоногов получил только к новой зиме.

На одной из репетиций я напомнил Гоге о его обещании выкинуть всю эту хрень с Лениным, бессмысленную, как мягкий знак после гласной буквы. Но он сказал:

– А давайте посмотрим, как это сработает. Давайте посмотрим, как примет зритель.

И когда на премьере звон стекла на сцене вызвал короткую паузу в зале, а потом обвальную овацию, я понял, что обещания мэтр не сдержит.

Надежда исправить дело перед публикацией пьесы рухнула при первом же контакте с руководством журнала «Театр», который тогда возглавлял Генрих Боровик – «Театр» решил тиснуть «Последнего посетителя» до премьеры – в последнем номере 85-го года. Мне было объяснено, что право первой постановки дано театру Товстоногова, и в печать идет текст, на который БДТ получил «лит». Любые отступления от него будут сочтены новой редакцией пьесы, на которую нужно получать новое разрешение цензуры, чего журнал делать не будет.

Сидя на репетициях рядом с Товстоноговым, я мог наблюдать реальную ситуацию в легендарном БДТ изнутри. Совершенно определенно, это была уже закатная имперская контора одного человека, где все дышит тем, что выдыхает он.

Ему было 71. Небольшого роста, очень подвижный, с крупной головой, которую перевешивал грузинский нос, он прибывал в свою вотчину на своем желтоватом мерседесе (по тому времени редкой птице в стране) в безупречном палевом костюме с непременной пачкой «Малборо» в ухоженной руке, и все его подданные начинали двигаться вдвое быстрее, чтобы не попасться ему на глаза. Но присутствие на репетициях дежурной медсестры говорило о том, что дело идет к концу.

Его властный глубокий баритон из темноты зала без труда достигал всех, кто был на сцене и за ней, переводя работу в следующий регистр. Но мне, сидевшему рядом, была слышна свистящая одышка после каждого его монолога.

Иногда он вскакивал, как юноша, и только по огоньку сигареты можно было понять, где он носится по залу, пытаясь слушать сцену с разных мест. Но когда возвращался, тяжело опускался в свое кресло и промокал лигнином испарину на лбу.

Развинчивая пьесу на составные и собирая ее, он был внимателен ко мне как к автору и позволял любой разговор на равных. Но тон, которым он пользовался в работе со своими подданными, меня коробил. И никто не заикался ему возразить.

С актерами он говорил, как доктор с пациентами, быстро доводя до абсурда их игровые аргументы, если их заносило не туда. Но так как застольный этап разборки и сборки пьесы был без меня и я встретился уже с готовыми актерскими партиями, то таких вмешательств доктора было немного, а из методических вещей Товстоногова больше заботили органика поведения и накопление эмоций. Да и актеры были – от Бога: Лавров, Толубеев, Романцов…

Сам же он знал все подтекстовые повороты драмы так, как будто ее написал он. Насколько я помню, были считанные случаи, когда он затруднялся ответить на вопросы актеров, и тогда он говорил им: вот автор, спросим у него.

В то время я еще не имел опыта разных странных трактовок пьесы – это было позднее, когда она пошла по театрам, как пожар по лесу. Случалось, что ее ставили и на осевой линии шоссе, и про всесилие теневого менеджмента. Здесь, в БДТ мне было сразу понятно, что Товстоногов делает ставку на пробуждение совести в персонаже Лаврова, и никаких метафорических и жанровых изысков ожидать не следует. Об этом он открыто говорил и своему стажеру из Йокогамы Рюити Симидзу, собиравшемуся показать меня у себя в театре «Мингеи». Он давал понять, что ставится хоть и необычная, но кабинетная история совершенно узнаваемыми реалистическими средствами, но с большим общественным звучанием.

Верил ли Кирилл Лавров, что в состоявшемся ученом-чиновнике, наследившем в прошлом, может возникнуть такая романтическая сырость, как совесть, на что нажимал Гога («чтобы она возникла, как рвота!»), был большой вопрос: публика давно воспринимала Лаврова чуть ли не как официозный портрет. И мало кто знал, что этот почти государственный человек живет другой жизнью, в которой умещается и глубокая личная драма, и страстное собирательство запретного Набокова, и способность стесняться своего звездного положения, и беспомощные вопросы к недавней истории страны.

По мне, это была основная проблема, учитывая выбор мэтра. Но никому и в голову не приходило беспокоить его такими сомнениями – ни Дине Морисовне, ни режиссеру Борису Сапегину, разминавшему для Гоги материал, ни бессловесному Рюити, ни самим актерам – в этом театре был один толкователь снов.

И когда 3 года спустя он умер за рулем у светофора, в его стране на Фонтанке не нашлось ни одного выученика, который бы продолжил его дело и славу одной из самых звездных трупп страны. Вокруг даже гениального диктатора ничего не растет.

 

Эпидемия

 

Обычно меня селили в гостевом корпусе БДТ – во дворе театра, по соседству с молодой актрисой, которой предстояло сыграть свою первую роль на этой сцене и как раз в моей пьесе. Кухня была общая, но кроме разговоров о постановке там ничего не водилось – даже кофе и чая. Поэтому я, в основном, ошивался у Гетманов, тем более, Зина имела большой блат в ближайшем магазине «Мясо», что было важно в эпоху пустоты на полках. А пустота была такая, что, как говорила Зина, еще полгода дефицита – и мясник ее уговорит.

Несмотря на то, что Саша без сомнений нарисовал мне фурор, фураж и очередь театров, которые попрут за БДТ, я, временами все-таки вспоминал авиарейс на Ташкент и все еще шарахался от собак, ожидая какой-нибудь метафизической пакости от жизни. И когда, при возвращении из Питера в Ригу по ночному гололеду, меня начало преследовать Нечто, я решил: ну вот, началось.

Было, как в дурном сне. Около полуночи, проехав забитый воинскими частями славный город Городок, я отметил в зеркало заднего вида идущий прямо по полям параллельно шоссе луч прожектора – он непрерывно нырял и выныривал, пантографируя рельеф и приближаясь. А потом вышел на трассу и стал настигать меня – мой жигуленок, едва держал хребет обледенелого шоссе.

Я попытался набрать ход, чтобы уйти от этого НЛО, но машина плавала подо мной, и я уже слышал за собой нарастающий грохот и лязг. Я врубил аварийное мигающее ай-я-яй, чтобы меня было лучше видно. В голове возникали сюжеты из сообщений ТАСС о выходках пьяной американской военщины в Европе.

Расстояние сокращалось. Мне казалось, я буду вот-вот раздавлен настигающим грохотом, от которого не уйти. И едва впереди показались тусклые огни какого-то строения, я юзом сполз на первый же боковой спуск, прижимаясь к заборам. И в этот момент мимо меня пронесся тяжелый танк с отвернутой башней – стволом назад. Как носят кепку уркаганы.

– Ну если уж вы так со мной…, – сказал я неизвестно кому.

Но в Риге меня ждала телеграмма из Ташкента: «Поздравляю премьерой «Последнего посетителя»! Прошла на ура. Автора! Гвоздков». Обогнал-таки своего Учителя.

Дина Морисовна была в курсе, но шума не подняла и Гоге ничего не сказала.

На премьеру в Питер я привез всю семью, включая тещу и тестя. Андрей приехал из Тарту, где учился на филфаке у Лотмана.

В зале сидел весь навар партийного и театрального Ленинграда. Я смотрел спектакль с тыла сцены. Где был Товстоногов, не помню. Помню только, что он появился на сцене под долгую овацию зала. И когда он, аплодируя алаверды вместе с актерами, развернулся ко мне, Дина Морисовна вытолкнула меня на рампу.

Фотография, сделанная из зала, сохранилась в моем архиве: я кланяюсь публике и мне аплодируют звезды БДТ – Товстоногов, Лавров, Толубеев, Романцов и молодая актриса, имени которой я не помню.

 

Гетман оказался прав. Весь 86-й я едва успевал читать почту из театров, поставивших «Посетителя» или просивших согласия на постановку – к концу года он шел на 130 сценах страны, а потом и за рубежом. Чего я совсем не понимал: ее играли в трех московских театрах одновременно – в театре им. Моссовета, в Ермоловском и в Первом областном у Веснина.

Позднее в разговоре с замминистром культуры СССР я сказал, что пресса требует точных данных, как идет пьеса. Что говорить? Он ответил: говорите, что идет эпидемически.

В 87-м журнал «Театральная жизнь» сообщил, что «Последний посетитель» стал лидером по числу постановок и по числу проданных билетов. Но самым трогательным для меня отзвуком того далекого шумного времени остается короткий отзыв на пьесу легендарного режиссера из Грузии Роберта Стуруа: на вопрос журнала «Театр» о главном для него театральном событии 86-го года он сказал: «Последний посетитель».

Естественно, на этой волне получил «лит» и «Завтрак с неизвестными» – его тут же стали репетировать в полусотне театров.

Посреди оглушительного праздника мало кто думает о завтрашнем дне, когда гости ушли и нужно наводить порядок на кухне. И фраза Стародубцева о том, что теперь все зависит от того, что ты напишешь для театра еще, не очень отрезвляла меня: да-да, есть несколько сюжетов, вот вернусь из Минска… вот приеду из Софии…вот выпустим в театре Моссовета…

Тем более что для театра Моссовета нужно было кое-что менять в тексте – там роль Посетителя должен был играть Ростислав Плятт. Дело даже не в том, что после перелома бедра он уже не мог стоять и не расставался с тростью, что требовало перевести его визит в сидячие мизансцены. Дело в том, что весь имидж этого гениального актера был совсем другой – его внутренней доброте и мягкой интеллигентности не подходила агрессивная демагогия моего правдолюбца.

На репетициях я думал, как могут одержать верх такие люди, как этот большой, нескладный сидячий старик, опирающий свой подбородок на оголовок трости? Они могут только проиграть.

Видимо, чувствуя эту проблему, постановщик Борис Щедрин каждый день начинал с разогрева, предлагая Плятту, Жженову, Прокоповичу, Каревой и Анохиной вспомнить их личный опыт в подобных ситуациях. Для меня это был настоящий подарок. Мне казалось, я первый слышу от Жженова его лагерную эпопею длинною в 17 лет – книгу о ней он написал значительно позднее. Выяснилось, что у него в Риге есть дочь, которую я знал – она была страстным собирателем поэзии.

От Плятта я просто «тащился» – звучали легендарные имена другой эпохи – Завадского, Марецкой, Алехина, Капабланки… Вторая фраза всех его воспоминаний о ком-нибудь, была: он уже умер. И сам Ростислав Янович, понимая это, охотно смеялся над собой вместе с нами.

Однажды он мягко сказал мне, что Щедрин выбрал его на роль из гуманистических соображений и что это – не в коня овес, потому что он – уходящая натура. А спектакль должен жить не один год. И нужно подумать о работе с Юрским.

Три года спустя он слег в больницу, понимая, что уже не выйдет оттуда. Спектакль был снят. Главный режиссер Хомский и директор Лосев были в деликатном положении – не могли решиться на замену. И тогда Ростислав Янович сам снял проблему: навестившему его в клинике Юрскому он, якобы, сказал:

– Сережа, я солдат. Я отсюда не выйду, а рота должна идти дальше. Лучше тебя никто меня не заменит. Давай.

У Щедрина не было проблем с вводом Юрского, хотя это был уже другой спектакль и, может быть, даже более мощный, чем с Пляттом.

История появления «Посетителя» в Ермоловском театре, находящемся на той же улице Горького, что и театр Моссовета, началась еще до Товстоногова на Чистых прудах в «Современнике» и началась с провала. В «Современнике» пьесу хотел поставить работавший у Галины Волчек Миша Али-Хусейн – тот самый Миша, которому позднее я нашел отца.

Его единомышленница – завлит Галя Богомолова познакомила меня с Волчек, которая расположилась ко мне сразу и назначила читку на труппе. Мне она сказала, что это чистая формальность, потому что решает она, но традиция есть традиция.

Я приехал в «Современник» поздно вечером и прочитал пьесу труппе, но без Волчек – она, якобы, задерживалась в правительстве. На обсуждение она тоже не пришла.

Обсуждение было бурным и долгим и закончилось моей перепалкой с одним из отцов-основателей театра Игорем Квашой, обидевшимся за советскую медицину – он был женат на враче. Не справляясь со своим раздражением, я стал называть его в третьем лице и не иначе, как муж доктора. А он меня – не иначе, как авантюристом. И как бы ни старались успокоить меня Марина Неелова и Галя Богомолова с Мишей, я понимал, что Волчек задержалась не зря.

Позднее Валера Стародубцев объяснил мне, где ночевал Макиавелли и кто против кого дружил в этот период. Но свадьбы не случилось. Хотя с Волчек я сохранил самые теплые отношения, и она не раз бывала у меня дома в Риге, а когда ей понадобился завлит, я сосватал ей Стародубцева, и она работала с ним много лет.

Какое-то время спустя Валерий Фокин, который поставил в «Современнике», по-моему, свой лучший спектакль «Кто боится Вирджинии Вулф» Эдварда Олби, получил Ермоловский театр и увел туда Галю Богомолову. Нужно было с чего-то начинать, и они взяли «Посетителя» в конкуренцию с театром Моссовета. Цитриняку и Фокину удалось опередить Щедрина на несколько дней апреля.

Кроме Виктора Павлова у Фокина не было звезд, но Павлов вел дело так, что его могла переиграть только раненная собака, и Пашутин в роли Посетителя ему продувал. Я думаю, Фокин это понимал – в нем самом уже тогда была такая взрывная смесь проницательности с азартом карточного игрока. Был даже какой-то аппаратный опыт. И в его спектакле Посетитель терпит поражение. Что, между прочим, ближе к реальности.

На премьере в Ермоловском ко мне подошел 1-й секретарь Британского посольства в СССР Родерик Лайн. Оказалось, его шеф – Бредвейт – большой знаток русской поэзии и переводит Евтушенко и Вознесенского. Посол с женой – в театре и хочет познакомиться, что тут же и произошло. Бредвейт пригласил к себе домой – он забрал Наташу, а я остался на банкет и уже поздно ночью добрался до его резиденции.

Эта милая вечеринка сдружила Наташу с женой Родерика, а меня – с ним самим.

Позднее, когда в Прибалтике начались события, он приезжал в Ригу с рабочим визитом, во время которого несколько озадачил МВД и МИД Латвии. МВД тем, что в поезде Москва – Рига его и его жену умудрились напоить чаем с клофелином, а потом умудрились проникнуть в закрытое изнутри на замок и на ограничитель купе и лишить всех денег. А МИД тем, что на вопрос, что бы он хотел посетить сверх протокола, попросил отвезти его ко мне на Микеля. Меня нашли и его привезли.

Тут чай был нормальный, без клофелина, но не повезло с армянским коньяком: я спросил, что он будет из спиртного и открыл бар. Он посмотрел и сказал:

– Ну, если тут есть армянский коньяк, то какие вопросы?

Мы чокнулись, я выпил, а он понюхал и пить почему-то не стал. Быстро перевел тему.

Ответ на вопрос я получил два года спустя в Лондоне, когда Родерик уже руководил международным отделом Букингемского дворца, а я, с его подачи, был гостем английского правительства. При встрече я сказал ему:

– Мы в Риге так и не выпили. Сделаем это здесь!

– Вот, наконец, я угощу тебя настоящим армянским коньяком, – засмеялся Родерик. – Там в Риге у тебя была чистая крутка. – И объяснил: – Мы в Москве раньше, чем вы в Риге, поняли, что теперь коньяк будут гнать в каждом дворе. Боже, что пила Россия в эпоху кооперативов! Эти хлопья на дне бутылок грузинского вина! Этот запах тормозной жидкости в коньяке! Эта спиртовая сушь в водке! Даже не знаю, как это будет по-английски – крутка. Крутка – это непереводимо. Это запах восьмидесятых.

 

Славянская ночь

 

Довольно быстро я понял, что ездить по театрам страны не нужно: ни на каких репетициях ничего не исправишь, никому ничего не объяснишь. И если тебя приглашают, то ждут от тебя банкета, на котором непременно узнаешь, кто под кого копает и кто с кем спит.

Но в Болгарию я не поехать не мог: еще до прорыва пьес в Риге побывал актер Габровского театра Миша Маринов, зарабатывавший на переводах с русского – он получил пьесу от Мариванны. Боролся за нее у себя в Софии. Годы борьбы обернулись регулярной почтой от него Наташе, потому что она отвечала ему вместо меня: я писем не пишу. А когда плотину прорвало, Миша пригласил меня с Наташей в Софию.

Я посмотрел в Болгарии три или четыре постановки обеих своих пьес в разных театрах. Очень острые, на сплошном крике души. «Посетителя» публика принимала стоя, а автора – как взломщика застоя. И было понятно, почему: такой же свой материал тут бы не прошел.

Ситуация в Болгарии в последние годы правления Тодора Живкова была куда более мрачной, чем в СССР. Из сателлитов Союза именно София была главным оппонентом Горбачева – Живков открыто не поддержал перестройку.

Добавьте к этому жесточайший экономический кризис в Болгарии и тотальный дефицит – полки магазинов были пусты, электричество и воду давали два часа в сутки, тепла не давали вовсе – мы мерзли в Мишиной квартире.

Чтобы отвлечь общество от этих проблем, клика Живкова разыграла самую безошибочную из низменных карт – национальную, проведя операцию «Славянская ночь»: в течение суток 900 000 этнических турок – жителей пограничных районов Кырджали и Джебел – были объявлены болгарами и получили славянские имена.

За этой ночью последовали славянские десанты в турецкие районы – туда отправлялись отряды попов, учителей, писателей, артистов. И так как один из театров, гостем которого я был, получил предписание выехать со славянской миссией в Кырджали, я попросил взять меня.

Миссия кончилась скандалом: посреди митинга-концерта переполненный зал погрузился во тьму – в городе вырубили свет. Были открыты двери, и митинг продолжался в полумраке. Турки с болгарскими именами разбегались, кто куда. Какие-то плохо побритые славянки, похожие на коблов, отлавливали турецких детей и загоняли в зал.

– Что вы делаете! – кричал я Мише Маринову. – Это – живые люди! Что вы творите!

– Они пятьсот лет насиловали наших жен! – орал мне интеллигентный, мягкий, голубой Миша, который никогда не был женат.

– Кто? Эти конкретные люди никого не насиловали и ни в чем не виноваты!

– Проколоть яйца! Каждому! Каждому старше 12 лет!

В Софии я забрал Наташу и сел в поезд, идущий, как мне казалось, на запад от этого ужаса, хотя он шел на северо-восток. В купе ждал сюрприз: редактор юрмальской газеты Айвар Бауманис с женой возвращались из Софии домой.

– Почему тебя не ставят в Латвии? – спросил Айвар.

Этот вопрос мне задавали не раз. Рядом в Эстонии меня ставил Гвоздков, в Литве – Донатас Банионис. Но в Латвии ни «Посетитель», ни «Завтрак» не шли никогда, не считая случая с Лиепайским театром Балтфлота имени Вишневского, режиссер которого как раз и вышел из министерского кабинета на осевую линию шоссе. Политуправление флота даже пыталось закрыть спектакль с моей помощью, но я не дался. И эта экстравагантная постановка имела шумный успех на фестивалях армейских театров.

О латышских театрах не скажу, я туда не ходил, ничего не предлагал, и они меня мало волновали. Рижская русская драма – другое дело. Конечно, мне хотелось вернуться в свой город на белом коне, хотя я мог понять, почему этого не будет: отказать мне в 83-м и пристроиться в хвост эпидемии успеха в 86-м было бы пошлым делом. Сегаль так и объяснял: ну что мы… вслед за всеми… Тем более и Сегаль и Кац знали, что под «Посетителем» лежит местная грязная история с Волколаковым, а ссориться с последней инстанцией в кардиологии никто не заинтересован. У всех есть собственное сердце. Что же касается «Завтрака», то это была, с их точки зрения, чисто американская история – о заложниках в наших краях в те времена действительно никто не слышал.

Страницы