Завтрак у Товстоногова: страница 3 из 3

Опубликовано: 
8 января 2011

Сделано в США

 

Конечно, сам авантюрный сюжет «Завтрака» американцам мог быть более понятен, чем нам, что, видимо, и сыграло роль в приглашении пьесы и автора в США.

В одном из самых благополучных штатов – в Коннектикуте – есть театральный эдем – Центр Юджина О’Нила – это в Уотерфорде, на самом берегу Атлантического океана. Его держатель Джордж Уайт – сын американского Левитана Джона Уайта – раз в год собирал там национальную конференцию драматургии, на которую приглашались 13 американских восходящих авторов и один зарубежный. Приглашались они со своими пьесами, пьесы ставились на трех сценах Центра, и на этот месяц туда съезжались режиссеры и держатели коммерческих театров в надежде что-нибудь купить и кого-нибудь открыть.

В 87-м зарубежным приглашенным оказался я.

К тому времени я уже осуществил мечту любого профессионального литератора – уйти на вольные хлеба. Со службой на киностудии было покончено, а фильмы, начатые там по моим сценариям, ставились без меня – Дзидра Ритенберг начинала «Дом без выхода», а Эрик Лацис «Объезд». Я мог уехать, куда хочу и на любое время.

В Нью-Йорке меня встретила на своем 8-летнем «Волво» аспирантка театрального факультета Йельского университета Элиз Торон, неплохо говорившая по-русски и матерившаяся с милым простодушием, поскольку 2 года училась в Ленинграде.

С ней мы добрались до Уотерфорда, где миллионер с оспенным лицом Джордж Уайт поселил нас в одном из своих особняков на самом пляже, который можно было бы назвать раем, если бы не мрачная громада атомной электростанции в трех километрах на юг. Здесь Элиз с моей помощью адаптировала технический перевод «Завтрака», сделанный в Риге переводчицей Тамарой Залите, как меня заверили, перфектно знающей английский по работе на Би-Би-Си в годы войны.

По поводу перевода Элиз сказала, что это – наверняка английский, но она его не узнает. А поэтому вопросов было столько, что время на купание в океане выпадало только по ночам.

Кофейные же паузы уходили на трагическое повествование Элиз о ее любви к ее жениху, который где-то в южных штатах давал шанс обедневшим торговцам лесом, и она с ним видится только несколько раз в год. И весь ужас этой любви в том, что он там, по ее убеждению, не может быть все время один, а в Америке свирепствует спид. И когда он возвращается к ней в Нью-Хейвен, она испытывает животный страх, «чего вам, советским, thanks God, еще не понять, потому что у вас, thanks God, можно подхватить только насморк, потому что вы живете в закрытой стране.

Потом Джордж привез из Сент-Пола постановщика Майкла Майнера и познакомил меня с чернокожим гуру Центра Ллойдом Ричардом, а тот объяснил мне основной принцип: пьеса будет поставлена так, как видит ее не режиссер, а автор, поскольку «мы хотим понять, что за личность выходит на авансцену театральной жизни. Мы открываем имена».

Далее он зачитал мне мои права, как это делает полицейский, задержавший преступника:

– Вы имеете право получить представление об американском театре – от Бродвея и офф Бродвея до студий. А также встретиться с любым американским драматургом из живущих сейчас. И поинтересовался, кого я из них читал.

Я сказал, что нахожусь под впечатлением Олби, что было совершенной правдой.

– Он тут рядом на Лонг-Айленде, – включился Джордж, – и мы можем лететь к нему завтра на моем самолете. Посмотришь на Эдварда. С большим трудом мне удалось остановить это посещение зоопарка. Я сказал, что лучше подождать, пока прилетит из Москвы на выпуск Валерий Фокин, который ставил в «Современнике» «Вирджинию», и тогда будет о чем поговорить с Олби.

К концу репетиций Фокин прилетел вместе с чиновником Минкульта, которому предстояло стать директором  американо-советской театральной ассоциации «Асти – Спуманте», которую затевал Джордж. Но до полетов на личном самолете Уайта дело не дошло, потому что мы влипли в историю с его личным катером.

Катер назывался «Бетси» – в честь жены Джорджа, совершенно отвязной коннектикутки, которую я видел трезвой и без сигареты раза полтора. Она приняла модного драматурга фром Раша в своем домашнем баре, из которого был выход прямо в собственный игровой павильон, в котором они с Джорджем резались в автоматы и при этом практически дрались.

Узнав, что я охотился, она тут же вынесла мне ружье, чтобы я перестрелял белок в ее угодьях, потому что они воруют бисквиты и гадят на столы. Было это после третьего стакана виски, и я сказал, что из бара в белок я, скорее всего, в чужом государстве не попаду. Тогда, – сказала она, – мы поедем есть лобстеров.

Мы погрузились на «Бетси» – морской боурайдер человек на десять, и Джордж уверенно погнал его Лонг-Айлендским проливом в какой-то легендарный си-фуд «Эбботс», где мы часа через четыре хода отвели душу.

В обратный путь вышли, когда стемнело. Штурвал взяла Бетси, а мы трепались на юте и пили вино с собственных виноградников во Франции, которое Джордж доставал снизу – там его было столько, что боурайдер напоминал плавучий винный погреб.

Со временем мы с Фокиным стали замечать некоторое напряжение в отношениях хозяев по части курса, после чего начались разборки, и Джордж отобрал штурвал.

– Как ты думаешь, – спросил Фокин у Элиз, – они знают дорогу?

Элиз призналась, что в море с ними она впервые, но тут должны ходить какие-то корабли.

Я посмотрел в ночь и не заметил никаких признаков судоходства. И вдруг в луче ходовой фары увидел такое, от чего волосы зашевелились на моей голове: проблески морской травы, а затем – камни!

– Стап! – закричал я. – Стоун! Стоун!

Джордж сбросил обороты, и, пока катер погашал ход, все застыли в ожидании самого худшего.

В любой аховой ситуации должен быть кто-то, кто начинает действовать по штату. И так как я был самым трезвым, то захват власти на судне не составил труда.

Не обнаружив на боурайдере никаких спасательных средств, кроме французского вина, я забрал у Джорджа переносный фонарь, и мы с Элиз улеглись на носу, свешиваясь над форштевнем – она светила по курсу, а я передавал через нее команды.

Какое-то время мы ползли на самом малом, огибая подозрительные приметы на черной   глади воды.

Вдруг откуда-то появился вертолет, почти упал на нас и тут же отвалил.

Минут через двадцать мы увидели на воде стремительно приближающиеся огни. В грохоте и водной пыли налетело нечто на воздушной подушке, и на «Бетси» высадилась чернокожая береговая охрана, увешенная оружием, рациями и прочими елочными игрушками, которые так любят афроамериканцы.

Оказалось, мы забурились в тылы американской военно-морской базы. А если учесть, что на борту было трое советских, а холодная война еще не кончилась, то представить последствия было нетрудно. Советские обменялись известным киношным знаком не открывать рты.

Ко всему прочему, у Джорджа не оказалось никаких судовых и личных документов. Правда, он, трезвея на глазах, назвал какие-то данные, которые были проверены по связи, и власти поменяли тон. О том, что «пронесло», мы поняли по нескольким ящикам французского вина, поднятым Джорджем из трюма и перегруженным на борт ревущего чудовища. После чего нас вывели на чистую воду.

– Это все?! – Фокин был потрясен чепуховой расплатой.

Элиз стала загибать пальцы:

– Плюс штраф за отсутствие спасательных средств. Плюс штраф за отсутствие документов. Плюс заплатить за участие вертолета и судна береговой охраны. Но все это завтра, после того, как Джорджа лишат лицензии на «Бетси».

После такого морского путешествия мы благоразумно решили в воздушное не пускаться. И Джордж летал на Лонг-Айленд один – оттуда он привез мне томик Олби с дарственной надписью.

Из бесед со специалистами об американском театре и нескольких налетов в Нью-Йорк я понял, что 650 драматических сцен Союза – это чуть больше, чем театров в одном Нью-Йорке. Правда, самостоятельно живут только бродвейские, которых 60, а остальные поддерживаются спонсорами. И в основном, это – нерепертуарные заведения, не требующие содержания больших трупп, складов и цехов. Они ставят одну пьесу и гоняют ее, пока она дает доход. А потом покупают следующую и нанимают на нее актеров.

На дискуссии после премьеры Ллойд Ричард объявил, что я куплен коммерческим театром столицы штата Миннесота, в котором и служил Майкл Майнер. То есть я получил приглашение еще раз прилететь в США на премьеру.

В Москве в Минкульте я заявил, что хочу лететь с женой, за которую заплачу сам. Там сказали: конечно, конечно. Но через месяц сослались на отказ Латвийского ОвиРа.

Не помню кто, кажется, Леонид Зорин посоветовал мне поставить условие. Что я и сделал, но по-своему: я потребовал письменный отказ. Начались долгие согласования.

За несколько дней до премьеры Майкл Майнер через Элиз Торон сообщил мне, что на показе будет экс-вице-президент США Уолтер Мондейл с женой и губернатор штата, а главное – рецензент из «Нью-Йорк Таймс». Но я сказал, что сдал свой билет и объяснил, почему.

Майнер отгрузил в Москву телеграмму с личной просьбой, а Джордж Уайт – письмо, в котором предупреждал, что прецедент ставит под угрозу учреждение советско-американской театральной кампании.

В Минкульте медленно зашевелились. Через две недели после премьеры я получил Наташин паспорт с американской визой. И мы прилетели в Сент-Пол … на двадцатый спектакль «Завтрака». Премьера с мондейлами и губернаторами была далеко позади.

Уже в Уотерфорде я мог почувствовать начинающийся острый интерес американцев к нарастающим переменам в Союзе – русское слово «перестройка» заняло место в тамошнем словаре сразу за словом «спутник». Горбачевым увлеклись все.

За следующие полгода это увлечение разрослось настолько, что любая политическая или культурная акция Москвы в США связывалась с его реформами, а любой гость отсюда считался человеком Горбачева. Тем более, когда речь шла о тех, кто в Союзе был на слуху. На них ходили, их тиражировала пресса, их засыпали вопросами о Горбачеве. И то, что со мной носились в штатах, как с писаной торбой, и сделали меня почетным гражданином двух американских городов, было не моей заслугой, а надеждами американцев на него.

Основная почта из театров всегда заканчивалась одним и тем же: просили новую пьесу. А у меня ее не было. Сначала я медлил, потому что успех обязывает: от меня ожидали что-то нерядовое. Нужно было не написать, а грохнуть.

Раскладывая пасьянсы из разных сюжетов, я начал двигать вперед тоже странную акцию: группа незнакомых друг другу людей получает пригласительные билеты на пикник на дебаркадере, собирается там, видит накрытый стол, а того, кто пригласил, все нет и нет. Выяснение, кто бы это мог быть – хороший повод экспонировать героев, и первый акт еще не одиозен. Только в самом его конце кто-то говорит: а почему вы думаете, что он не пришел?

– Ну и где же он?

– Тут, среди нас.

И далее разворачивается большая разборка.

Я уже дописывал эту пьесу с названием «Дебаркадер», несмотря на то, что понимал: схема была не новой. И Стародубцев и Гетман называли несколько аналогов исходной ситуации. В том числе «Десять негритят» Агаты Кристи. Это меня расстраивало, но не убивало: я ведь делал не детектив, а историю общей вины в прошлом.

Какое-то время я еще работал над «Дебаркадером», но тут вмешался случай, который любого выбьет из колеи: в театрах появилась пьеса известного кинодраматурга Виктора Мережко «Женский стол в охотничьем зале». Там у него несколько незнакомых друг другу женщин тоже пытаются понять, кто их пригласил на банкет, поскольку устроителя все нет и нет. То есть та же самая сюжетная пружина. Потом выяснится, что все эти женщины – любовницы одного человека.

В совершенной растерянности я говорил с Гетманом. Саша вспомнил, что у него была встреча с Мережко, и тот, зная, что Саша дружен со мной, спросил, над чем я работаю. Саша рассказал.

У меня не было тогда и нет сейчас никаких претензий ни к Саше, ни к Мережко. Такое часто случается в среде литераторов, художников, изобретателей и ученых. Когда люди творческих профессий пересекаются, они говорят о своем, о новом. И никому не приходит в голову беречься коллег, прикрывая локтем черновик. Ни Саша не уронил, ни Мережко не подобрал. Вообще, сюжеты летают в воздухе, как городские птицы: на чей памятник сядут – того и пометят.

И, кроме того, может, Мережко раньше меня носился с этой выдумкой. Может, он тоже маялся тем, что схема уже была у Кристи. Но помаялся, а все же написал. И, между прочим, неплохую пьесу.

А я сломался. Этот недописанный «Дебаркадер» до сих пор валяется на моем столе. Рядом с еще одной, но уже дописанной пьесой «Проводы Кролика». Рядом с другими этюдами. Иногда я перебираю пожелтевшие листы, размышляя, почему при таком феерическом начале я все-таки не стал серьезным драматургом.

Скорее всего, потому, что я – человек увлечений. И новое поле всегда занимало меня больше, чем то, которое я уже пахал. Это любопытство сродни азарту. И теперь, подводя итоги жизни, я должен признаться, что не справлялся с этим недугом никогда.

Понимая, что из таких людей не вырастает ничего крупного, я говорил себе: а почему я должен был всю жизнь окучивать одну версию бытия и бить в одну точку, а не делать то, что я хочу? И кто это выдумал, что системная жизнь имеет больше смысла, чем жизнь без правил! Тем более что никакая жизнь не имеет никакого другого смысла, кроме любопытства жить. А любопытство жить всегда острее, когда начинаешь новое дело. По своей воле, или даже по воле обстоятельств, которые выбирают тебя.

Такие обстоятельства были.

 

Страницы